Илья Дементьев. Пустыня на десерт

В любопытной книжке Сергея Влахова и Сидера Флорина «Непереводимое в переводе» (М.: Международные отношения, 1980. С.147) приводится «классический пример обусловленного омонимией переводческого ляпсуса» – «болгарский перевод фразы “в воздухе пахло сиренью и порхали бабочки”– “във въздуха миришеше на сирене и пърхаха бабички”. Такие абсурдные соответствия, как “запах сирени” – “запах брынзы” и “порхающие бабочки” – “фыркающие старушки”, теперь встречаются редко, но они отнюдь не отошли еще в область анекдотов. То здесь, то там наталкиваешься на вредную старушку, крепко держащую фронт, даже иной раз в неплохих переводах».

Когда речь идёт о близких языках, подобные опасности (они называются еще «ложными друзьями переводчика») подстерегают повсюду. Взять хоть братьев-славян. Вот в сербском языке, например, театр будет «позориште», а «ценность» – «вредност». Смысл, мягко говоря, получается противоположный. Поляк, услышав словосочетание «ангельский голос» (angielski golas), поймет его примерно как «голый англичанин», потому что по-польски «ангельский голос» звучит несколько иначе – «anielski głos». Любой, кто искал дорогу к супермаркету с колбасками в Польше, знает, что «цалы час просто» (caly czas prosto) –  это «всё время прямо», а не «просто целый час». Чешское слово čerstvý означает, оказывается, «свежий», а вовсе не черствый, как можно было подумать.

Случается эта беда и с дальними родственниками.

В такую ловушку, любезно расставленную ложными друзьями, попал переводчик интересной работы французского историка-антиковеда Пьера Видаль-Наке, посвященной истории платоновского (т.е. принадлежащего Платону, а не, скажем прямо, Андрею Платонову) мифа о погибшей цивилизации. Вышедший недавно перевод кажется вполне добротным, но на 51-й странице читатель неожиданно встречает такой текст:

«…Примерно в 200 году н.э. Афиней из Навкратиса, автор огромной картотеки в форме литературного “симпосия” под названием “Пир мудрецов” (ХIV, 690а), приводит по поводу слова μεταδόρπια, означающего “пустыня”, краткий фрагмент из «Крития» (115b), где Платон использует это слово в вопросительном предложении. Это примечание филолога, не более того» (Видаль-Наке П. Атлантида. Краткая история платоновского мифа / пер. с франц. А. Лазарева. М.: ИД ВШЭ, 2012. С. 51).

Подвох не всякому бросится в глаза, но любого читателя, мало-мальски знакомого с метафизикой, заинтересует, почему в слове «пустыня» есть какая-то «мета-»  – в чём заключается подлинный смысл лексемы, обозначающей природную зону, которая практически лишена флоры?

Любого греческо-русского словаря достаточно, чтобы вновь обнаружить крепко держащую фронт старушку. Пустыне, конечно, не было места на пиру мудрецов. Греческое δόρπια на самом деле означает «ужин», а метадорпия – это десерт, то, что следует за приличным ужином. У Платона в упомянутом диалоге речь идет о том, «что мы предлагаем на закуску пресытившемуся обедом» (пер. С.С. Аверинцева). По всей видимости, переводчик перепутал французские слова. В оригинале, вероятно, было dessert (десерт), а ему показалось, что désert (пустыня).

В результате получился историко-лингвистический курьёз, лишний раз подтверждающий злободневность известного лозунга: Ad fontes!

Leave a Reply