В. Махлин, Н. Долгорукова. Ресентимент одураченных

Рецензия на: Bronckart JeanPaul, Bota Cristian. Bakhtine dеmasquе. Histoire d’un menteur, d’une escroquerie et d’un dеlire collectif. Genfve: Droz, 2011. 629 р.
Вопросы литературы. 2013. № 6. С. 444-450.

Михаил Бахтин

Михаил Бахтин

12 декабря 1916 года Б. Пастернак писал родителям с Урала под впечатлением от газетных новостей: «Глупо ждать конца глупости. А то бы глупость была последовательной и законченной и глупостью уже не была»1. Глупость, по мысли автора, в иные времена не сводится к «дешевой политике дня», но указывает на то, что «при дверях». За прошедшие без малого сто лет истина этой мысли, похоже, не потеряла своей актуальности, и область гуманитарно-филологических исследований не составляет здесь исключения.

Два психолога-лингвиста из Женевского университета, не зная русского языка, написали более чем шестисотстраничный труд о русском философе и ученом М. Бахтине (1895—1975), изданный престижным женевским издательством. В основу этого исследования или, точнее, расследования положена простая мысль: Бахтин — «лжец» и «мошенник», а вовсе не гениальный мыслитель, чудом уцелевший в советских условиях, каким его представили «московские обожатели» (с. 8) — Вяч. Вс. Иванов, В. Кожинов, С. Бочаров, Г. Гачев, — вызвав «коллективное помешательство» во всем мире и заработав на этом не только символический капитал. Не бездарному антисоветчику Бахтину, но его друзьям марксистам принадлежит авторство прославленных книг: не только так называемых «спорных текстов» («disputed texts»), опубликованных во второй половине 1920х годов под именами В. Волошинова и П. Медведева, но и монографии о Достоевском (1929), которую в 1960е годы «обожатели» заново отредактировали и выпустили в свет, вторично обманув доверчивую научную общественность. Сам Бахтин ничего вразумительного не мог написать и напечатать по причинам своего дореволюционного незаконченного образования и своей реакционной идеологии, а о себе он позднее просто «наврал!» («a donc menti!», p. 236).

Если фактически рецензируемое сочинение представляет собой винегрет из бесконечных цитат, заменяющих аргументацию и анализ исторических контекстов, то нельзя все же отказать швейцарским детективам от науки в известной занимательности и даже оригинальности. Занимательность: мы, как во сне, видим то, чего вроде бы не может быть, но что претендует на достоверность тем более эффектную, чем менее убедительную. К примеру, читатель узнает, что Бахтин в 1920е годы, после того как «издатели» не проявили никакого интереса к его философии, получил доступ к рукописям своих куда более идейных, образованных и успешных друзей через свою жену, которой, оказывается, Волошинов и Медведев доверяли перепечатку своих трудов (p. 554), а позднее, когда друзей уже не было в живых, Бахтин выдал чужие работы за свои собственные, тем самым обратив на себя внимание публики. Швейцарские авторы тоже сумели обратить на себя внимание пуб лики — или того, что в прежние времена именовалось этим словом.

Оригинальность предпринятого в швейцарской книжке дознания тоже следует признать. Никто прежде не доходил до печатных обвинений Бахтина в «краже» и «вранье», никто не решался с такой революционной принципиальностью отмежеваться от Бахтинафилософа, не найдя в его программных рукописях 1919—1924 годов ничего, кроме «реакционной идеологии» (p. 398) и приправленных феноменологией «рассуждений о боженьке» (с. 515). Никто до сих пор не заявлял, что и книга о Достоевском, и «Слово в романе», и очерки о «хронотопе», и монография о Рабле, словом весь Бахтин — это плагиат, прикрытый ссылками на другие имена — «от Фоссле ра до Соссюра, от Виноградова до Сталина» (p. 580), — подлог, скрывший подлинных советских авторов, «глубоко укорененных» в марксистской традиции (p. 415). Никто даже на Западе не договаривался до того, что марксизм в «спорных текстах», а равно и в бесспорных, — это не внешний антураж, не вынужденная подсоветская маска, а наоборот, как раз самое главное и самое лучшее, а именно — «материалистический монизм» в традициях «Этики» Спинозы и «Материализма и эмпириокритицизма» Ленина (p. 417).

Доказать свою версию путем анализа текстов (хотя бы «спорных») швейцарские авторы даже и не пытаются, довольствуясь выбиванием нужных им признательных показаний из цитат, не всегда правильно переведенных на доступные им языки, а главное, взятых совершенно независимо от конкретной исторической реальности, от всего того, что в терминологии Бахтина называется «внесловесным контекстом» речевой ситуации и «неофициальным сознанием» эпохи. Один из, по его же слову, «непогибших» в свое революционное время, а в постреволюционное поистине воскрешенный талантливыми молодыми филологами, Бахтин сегодня вновь оказался подследственным и «ликвидированным в даль» (как сказано в платоновском «Котловане»), но уже не ленинградскими чекистами, а швейцарскими лингвистами, и не на самом деле, но вполне цивилизованно и постмодерно — «в тексте».

Дело в том, что у швейцарской книжки — свой собственный контекст, свои предпосылки и свои идеалы, которые, как сегодня модно говорить, — «самодостаточны». Здесь предмет интереса уже не автор и даже не его тексты, но некий публичный «имидж», который поддается разоблачению. «Нулевые годы» стали временем таких разоблачений в республике словесности и учености: антиАхматова, антиПастернак, анти Булгаков, антиШекспир, антиГадамер…, а теперь и антиБахтин. После конца Нового времени в прошлом столетии «дешевая политика дня» проникла во все сферы общественного и научного сознания (притом наименее дешевые). Знаменитые провозглашения 1960х годов насчет «смерти автора», о том, что «нет ничего кроме текста», а в тексте самое интересное — не его содержание и даже не форма, но «мозаика из цитат» — так Юлия Кристева в свое время творчески интерпретировала «от прыска революционной России» Бахтина, прельстив филологов филологизмом и гуманитариев антигуманизмом своей теории «интертекстуальности»2— все это принесло свои плоды и имело последствия, а в наше интересное время сделавшись обычной, по выражению М. Фуко, «практикой порядка», от которой, возможно, вздрогнули бы даже Фуко и Барт, и не случайно сама Ю. Кристева давно вернулась от «теории» к вполне традиционному психологизму и историзму (как это случилось и с русскими «формалистами» еще в 1920е годы). В сфере бахтинистики, особенно западных Bakhtin studies, последствия так называемого «мышления 68 года» во Франции (и далее везде) сказались как раз в «нулевые годы». Настоящие исследователи, сделав себе имя на Бахтине в 1980е годы и, похоже, сказав все, что могли, «поанглийски» ушли из бахтинистики, а их институализированными наследниками в новом столетии оказались персонажи скорее случайные и некомпетентные, но тем более хваткие, по способу обращения с автором и его текстами сходные с теми, кого в шекспироведении называют «расчленителями» («disintegrators»)3. В рецензируемом сочинении тенденция расчленить бахтинское тело мысли в обход этой мысли и против нее доведена до предела или, пожалуй, «беспредела» бессмыслицы и глупости. Но в них, говоря словами Полония, есть «идея», то есть своя логика.

Чем мельче и агрессивнее мысль, притязающая на значимость и новизну, тем больше она питается и укрепляется некоторой общей атмосферой времени для того, чтобы, по слову Бахтина, «оплотниться». В швейцарской книжке примечательны и поучительны не крайности и глупости сами по себе, — они оттолкнут даже большинство «расчленителей», както еще завися щих от расчленяемого и обессмысливаемого автора, — но подмеченная в рецензиях «остервенелость», некий одушевлявший и вдохновлявший авторов мстительнозлобный импульс — ресентимент. Ресентимент одураченных — в особенности «левых» идеологов и филологов, все еще предпочитающих видеть в Бахтине хотя и недозревшего до Беньямина, Альтюссера или Лиотара, но все же «отпрыска революционной России».

Это не с Бахтина сброшена маска — маска сброшена с того, побахтински, «двойникасамозванца», которым прикрывались и на которого опирались, в особенности на Западе, в по пытках представить русского автора в качестве нужного левым интеллектуалам советского предвосхищения постмарксизма, постформализма, постструктурализма и деконструктивизма, пророка «карнавальной революции» и «революционера в марк систском литературоведении». Сегодня это уже невозможно даже на Западе, но для некоторых все еще как бы актуально.

Французский русист К. Фриу в свое время так начал свою рецензию на французский перевод «Проблем поэтики Достоевского» Бахтина, вышедший с известным предисловием Ю. Кристевой (1970): «Превратности взаимоотношений между Россией и западной культурой поистине неисчерпаемы»4. Сегодня эти «превратности взаимоотношений», идеологические и методологические, открываются в новом свете.

Наметившийся еще в пореволюционное советское десятилетие творческий симбиоз марксизма и формализма, материалистического мировоззрения, футуристической утопии и «молодой русской поэтики» — симбиоз, который Бахтин, как известно, определил в 1924 году в качестве «материальной эстетики», а потом проанализировал (в жанре ликбеза «для бед ных») в «спорных текстах» второй половины 1920х годов с по зиций марксиста, которого никогда не было (и не будет), — эта «революционная наука» в 1960е—1970е годы обрела «второе дыхание», особенно в западной культуре, а в последние десяти летия, утратив свой «драйв», институализировалась почти во всех университетах мира в качестве «нормальной науки» и так называемой theory, заменившей философию для особо продвинутых филологов, лингвистов и «критиков» уже после того как современная философия отказалась от того, что на языке ран него Бахтина называется «роковый теоретизмом» Нового времени. Боевитый язык «золотых 20х годов», на котором вынужденно писались «спорные тексты» (и не только они), сделался, в силу «превратностей», своего рода гуманитарным новоязом на Западе. Как, говорят, язвил С. Аверинцев в свои поздние годы: вот твердили же нам в советское время, что мы впереди планеты всей, а мы не верили…

Бахтин, как это сегодня более или менее понятно, был не только «философом» и не просто «ученым». Автор «Проблем поэтики Достоевского», «Проблемы речевых жанров», «Проблемы текста», «Проблемы автора» (уже в «Авторе и герое в эстетической деятельности», 1922/1923 годы), «Проблемы изображения непрерывного и прерывистого речевого потока от Горация до Джеймса»5 и т. п. — это проблемный мыслитель по преимуществу (Problemdenker). Подобно тому, как герой «Двойника» Достоевского «хотел обойти другого и утвердить себя сам»6, история рецепции бахтинской мысли за последние полвека зачастую стала яркой иллюстрацией «серьезносмехового», которое Бахтин переоткрыл за пределами античности и не только в литературе, в контексте «всей идеологической куль туры нового времени»7. Только теперь, после конца Нового вре мени в прошлом столетии и после бахтинского «бума», Бахтин едва ли не впервые открывается как, действительно, «не наша дичь», и это не могло не вызвать повсеместной реакции и «сле ва», и «справа» — ресентимент одураченных (почти) не по соб ственной вине. После советского века Бахтин на Западе — слишком «русский», а у себя на родине — слишком «европеец», для филологов — слишком «философ», для философов — слишком
«филолог» и «литературовед»8… Глупо ждать конца глупости. Глупо, что недавно завершенный проект — собрание сочинений М. Бахтина (1996—2012), подготовивший почву для принципиально новых подходов к его научнофилософскому наследию, — не удостоился, насколько нам известно, ни одного основательного отклика за шестнадцать лет ни у нас, ни на Западе, зато рецензируемое издание сразу же вызвала с десяток отзывов в Европе, в США и даже на отечественном телеканале «Культура». Глупо, что, появись сегодня книги Бахтина впервые на интеллектуальном рынке, их вряд ли бы заметили. Глупо, что за минувшие сто лет в мире все изменилось настолько, что изменить, похоже, уже ничего нельзя. Но ведь не только глупостью жив человек и даже история. Тот пассаж из письма 1916 года, с которого мы начали, Б. Пастернак закончил неожиданно позитивно. Глупость, говорится там, конца не имеет, но она оборвется сама собой, и это «не потому, что глупость окончится, а потому, что у разумного есть начало и это начало вытесняет и аннулирует глупость»9.

  1. Пастернак Б. Л. Письма к родителям и сестрам, 1907—1960. М.: НЛО, 2004. С. 184. []
  2. Кристева Ю. Слово, диалог и роман (1967) // Кристева Ю. Избранные труды: Разрушение поэтики (перевод Г. К. Косикова). М.: РОССПЭН, 2004. []
  3. Шайтанов И. Шекспир. М.: Молодая гвардия, 2013. С. 130. []
  4. Фриу К. Бахтин до нас и после нас (1971) // М. М. Бахтин: Критическая антология /Под ред. В. Л. Махлина. М.: РОССПЭН, 2010. С. 80. См. также: Кристева Ю. Разрушение поэтики (перевод с франц. Г. К. Косикова) // Михаил Бахтин: Pro et contra. В 2 тт. Т. 2. СПб.: РХГИ, 2002. []
  5. См. недавно опубликованные заметки Бахтина к его докладу, известному прежде под названием «Эпос и роман» (1941): Бахтин М. М. Собр. соч. В 7 тт. Т. 3: Теория романа (1930—1961) / Под ред. С. Г. Бочарова и В. В. Кожинова. М.: Языки славянской культуры, 2012. С. 557. []
  6. Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского //Бахтин М. М. Указ. изд. Т. 6, 2002. С. 239. []
  7. Там же. С. 91. []
  8. Подробнее об этом см.: Махлин В. Л. Рукописи горят без огня //М. М. Бахтин: Критическая антология. []
  9. Пастернак Б. Л. Указ. изд. С. 184. []

Leave a Reply