Бердяев глазами современников

Из книги: П.Фокин, С.Князева. Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX – XX веков. – СПб.: Амфора, 2007. – Т. 1. С. 143 – 147.

Николай Александрович БЕРДЯЕВ  6(18).3.1874 – 24.3.1948

Николай Александрович БЕРДЯЕВ
6(18).3.1874 – 24.3.1948

«Высокий, чернявый, кудрявый, почти до плечей разметавшийся гривою, высоколобый, щеками румяными так контрастировал с чёрной бородкой и синим, доверчивым глазом; не то сокрушающий дерзостным словом престолы царей Навуходоносор, не то – древний черниговский князь, гарцевавший не на табурете – в седле, чтобы биться с татарами. <…>

Лилась Ниагара коротких, трескучих, отточенных фразочек; каждая как ультиматум: сказуемое, подлежащее, точка; сказуемое, подлежащее, точка, которую ставил его карандашик-копьё <…>: ни возраст, ни пол, ни достаток, ни класс не влияли; сиди тут Бог-отец, паралитик или пупс, – с одинаковою убеждённостью произнесётся прокол точки зрения: точкою зрения; «мавр» – непреклонен! <…>

Бердяев, вспыхивая, выговаривал нестерпимые, узкие крайне, дотошные истины; лично же был не узок, и даже – широк, до момента, когда себя обрывал: «Довольно: понятно!»

И тогда над мыслителем или течением мысли, искусства, политики ставился крест: возомнивший себя крестоносцем, Бердяев, построивши стены из догмата, сам становился на страже стены, отделившей его самого от хода им наполовину понятой мысли; себя он ужасно обуживал; необузданное воображение воздвигало очередную химеру; эту химеру оковывал непереносным догматом он; оковав – никогда уже более не внимал тому, что таилось под твёрдою оболочкою догмата; оборотною стороной догматизма его мне казался всегда химеризм; начинал он бояться конкретного знанья предмета, провидя химеру в конкретном; и с этим конкретным боролся химерою, отполированною им – под догмат; <…> и он объявлял крестовый поход против созданной им химеры, дёргаясь, вспыхивая, выстреливая градом злосчастных сентенций, гарцуя на кресле, ведя за собою послушных «бердяинок» приступами штурмовать иногда лишь «четвёртое» измерение; и вылетал, как в трубу, в мир чудовищных снов: он – кричал по ночам; мне казался всегда он «субъективистом» от догматического православия, или, обратно: правоверным догматиком мира иллюзий.

Дома ж часто бывал так спокойно-рассеян, грустно-приветливый, очень всегда хлебосольный». (Андрей Белый. Начало века)

 

            «Он не только красив, но и на редкость декоративен. Минутами, когда его благородная голова перестаёт подёргиваться <…>, и успокоенное лицо отходит в тишину и даль духовного созерцания, он невольно напоминает колористически страстные и всё же духовно утончённые портреты Тициана. В горячих глазах Николая Александровича с золотою иронической искрой, в его тёмных, волнистых почти что до плеч волосах, во всей природе его нарядности есть нечто романское. По внешности он скорее европейский аристократ, чем русский барин. Его предков легче представить себе рыцарями, гордо выезжающими из ворот средневекового замка, чем боярами, согбенно переступающими порог низких палат. У Бердяева прекрасные руки, он любит перчатки – быть может в память того бранного значения, которое брошенная перчатка имела в феодальные времена.

Темперамент у Бердяева боевой. все статьи его и даже книги – атаки. Он и с Богом разговаривает так, как будто атакует Его в небесной крепости.

Н.А.Бердяев, Л.Бердяева и Е.К.Герцык

Н.А.Бердяев, Л.Бердяева и Е.К.Герцык

Подобно Чаадаеву, писавшему, что он почёл бы себя безумным, если бы у него в голове оказалось больше одной мысли, – Бердяев определённый однодум. Единая мысль, которою он мучался уже в довоенной Москве и которою будет мучаться и на смертном одре, это мысль о свободе. Многократно меняя свои теоретические точки зрения и свои оценки, Бердяев никогда не изменял ни своей теме, ни своему пафосу: как марксист, он защищал экономическое и социальное раскрепощение масс, как идеалист – свободу духовного творчества от экономических баз и идеологических тенденций, как христианин он с каждым годом всё страстнее защищает свободное сотрудничество человека с Богом и с недопустимою подчас запальчивостью борется против авторитарных посягательств духовенства на свободу профетически-философского духа в христианстве. На исходе средневековья Н.А. Бердяев, несмотря на своё христианство, мог бы кончить свою жизнь и на костре». (Ф. Степун. Бывшее и несбывшееся)

 

            «Это был в то время красивый, с матовым оттенком кожи лица, окаймленного черной бородой, и такой же шевелюрой человек. Великолепный словесный фехтовальщик, остроумный, находчивый, начитанный, он порой успешно справлялся со своей “ролью”.

Выступления Бердяева с одинаковым вниманием воспринимались и людьми, бережно чтившими традиции, и молодежью, захваченной и увлеченной пафосом отрицания, стремившейся безжалостно свергать признаваемых “богов” во имя неведомых “кумиров”. Солидная всегда хорошо аргументированная словесная вязь выступлений Н.А. Бердяева вносила в разгоряченную атмосферу диспутов спокойствие. Его речи если не примиряли крайности, то помогали созданию обстановки, создавшей видимость рассудительных, серьезных разговоров о задачах искусства в современной жизни». (В. Лобанов. Кануны)

 

            «Бердяев был щеголеват, носил галстуки бабочкой, весёлых цветов, говорил много, пылко, в нём сразу чувствовался южанин – это не наш орловский или калужский человек. (И в речи юг: проблэма, сэрдце, станьция). В общем, облик выдающийся. Бурный и вечно кипящий. В молодости я немало его читал, и в развитии моём внутреннем он роль сыграл – христианский философ линии Владимира Соловьёва, но другого темперамента, уж очень нервен и в какой-то мере деспотичен (хотя стоял за свободу). Странным образом, деспотизм сквозил в самой фразе писания его. Фразы – заявления, почти предписания. Повторяю, имел он на меня влияние как философ. Как писатель никогда близок не был. Слишком для меня барабан. Всё повелительно и однообразно. И никакого словесного своеобразия. Таких писателей легко переводить, они выходят хорошо на иностранных языках.

В нём была и французская кровь – кажется, довольно отдалённых предков. А отец его был барин южнорусских краёв, от него, думаю, Николай Александрович наследовал вспыльчивость: помню рассказывали, что отец этот вскипел раз на какого-то монаха, погнался за ним и чуть не прибил палкой. (Монахов-то и Н.А. не любил. Но не бил. И к детям был равнодушен)». (Б. Зайцев. Далёкое)

 

            «Молодой человек, довольно высокий, с красивою гривою волос, он, как многие помнят, был страшно обезображен тогда ещё только начинавшим разыгрываться «тиком». Бердяев был большим мастером «разговора». И вот этот блестящий оратор вдруг посреди какой-нибудь фразы – на какую-нибудь секунду – приостанавливался. Вдруг раскрывался рот, изо рта показывался его язык и до самого корня весь вылезал наружу. Понятно, всё лицо вместе с тем искажалось ужасной гримасой. Однако через мгновение всё становилось на своё место; прерванные слова и фраза благополучно и кругло получали своё завершение, – перед нами вновь был тот же красивый молодой философ, который только что приводил в восхищение всех дам». (В. Пяст. Встречи)

 

            «Ходил слух, что язык стал высовываться после того, как Бердяев увидел дьявола. Сам он мне (действительно) рассказывал, как однажды ночью обнаружил у себя под кроватью кучу дьяволов и, спасаясь от них, выскочил на лестницу». (К. Локс. Повесть об одном десятилетии)

 

«Бердяев признавался, что с начала до конца жизни ощущал себя в ней „прохожим” и своим отличительным свойством считал нелюбовь к семейственности, тягу к сидению в собст­венной скорлупе, и, собственно, все его дружеские отноше­ния, всегда лишенные какой-либо фамильярности, были не­изменно лишь постольку-поскольку <…>

Он имел аскетические вкусы, но не шел аскетическим пу­тем и обманывал ожидания всех, кто рассчитывал, что он к ним примкнет. Он был и оставался человеком собственной идеи своего искания истины, во всем участвовал как бы из­далека, неоднократно говорил о том, что никогда не чувство­вал восторга, влияния, но зато не раз переживал „экстаз” разрыва. Одиночество словно радовало его, для него оно было возвращением из чужого мира в свой родной, и это от­части объясняет его отталкивание от всего академического.

Может быть, действительно не без основания считал себя са­мым нетрадиционным человеком на свете.

Ему никогда не довелось порывать с авторитетами, хотя бы потому, что он их по-настоящему никогда не признавал. Он искренне любил греческих трагиков, Сервантеса и Шекс­пира, Диккенса и Бальзака, даже „Отверженные” Гюго, но бо­лее всего — Ибсена и Бодлера. А из русских, кроме Досто­евского и Толстого, ближе всего ему были Лермонтов и Тют­чев; как ни странно, Пушкина он сумел оценить только на склоне лет. А в философии он более всего привязался к Кан­ту; зато с оттенком иронии относился ко всем неокантиан­цам, которые, по его словам, только искажают идею своего учителя, тогда как сам он всю жизнь враждовал с моралью общеобязательного» (А. Бахрах. Кламарсиий мудрец (Нико­лай Бердяев)).

 

«<…> Несчастие Бердяева, что он не православный, не католик, не мусульманин, не язычник, не просто светский человек и не только писатель. Около этого есть немного мистика и немно­го философа. К тому дан блеск стилиста, собеседника и члена общества. Однако больше всего в нем француза и мусульма­нина. Я бы назвал его французом из Алжира. Но Бог послал его писать для русских и в неуклюжих русских журналах. От этого он вечно „не на месте” и всегда раздражен, не удовле­творен и сердится. Но „по-алжирски”, т. е. красиво» (В. Роза­нов. Последние листья).

Leave a Reply