Дмитрий Драгилев. На побережье тайном

Маленький украинский город – большое общее прошлое

Вид на Каменку в начале 19 века

Вид на Каменку в начале 19 века

Меня занесло туда в начале нулевых. Нулевых-нулёвых, когда можно было обнулить опыт прошлого, оставив про запас кучку высказываний историков и парочку цитат из источников. Когда очередной спор славян между собою еще не намечался, а «чистая душа водки» в рекламе, морочащей немецкого телезрителя, надоела хуже горькой редьки, употребляемой на германских просторах так же редко, как гречка, свекла или водка сорокоградусная. Когда – простите за пошлый пафос – хотелось попробовать чего-то подлинного, из светлых ключей, непроизвольно подбирая (подбираясь) к источникам пульса, запертым на амбарные, и к нарисованным каминам, к мембранам. Когда мой шеф в поисках новой органики и второго дыхания весело погружался в приключения на туманных частотах воздушных замков и проектов, отчаянно притянутых за уши.

Есть у поэта-обэриута Александра Введенского стихи о реке, адресованные маленьким детям. Очень нравились они мне в годы строительства БАМа (если исходить из постулата, что строительство завершено). Нравились не только из-за хорея, казавшегося тогда домашним и уютным, а не частушечным, но, наверное, еще и по причинам топографическим, ведь через детство протекали разные реки: Гауя – сказочная по красоте героиня остзейских хроник, Марупите, Азене-Зунда, Ратсупе, – значения сугубо местного, отрезками и не реки вовсе, протоки, а то и ручьи. Но слышали ли вы когда-нибудь о реке Тясмин? Не напрягайтесь. Если вам не слишком знакома страна, описывая происшествия в которой, мы путаемся в предлогах, если ваши предки не были выходцами из малороссийских местечек… Похоже, я тоже искал предлог для этого эссе. Писать о собственных путешествиях мне скучно, куда интереснее свести воедино чужие подтверждения собственных мыслей. Впрочем, даже это не объяснение. Мой дед, например, никогда не слышал Фрэнка Синатру, хотя дед и знаменитый певец не просто современники (современниками Синатры выпало быть многим из нас), они ровесники. Все это еще раз подтверждает нетривиальную роль ККП и СМИ. Но ККП – Клуб Кинопутешествий (в лице Сенкевича) тясминские каньоны (есть и такие) не посещал. Тур Хейердал тоже устраивал в иных местах свои туры. Украина – страна большая. И если мой дед знал о Каменке, то, наверное, не о той, что смотрится в воды Тясмина, а о Каменке-речке, на берегах которой стоит Житомир. Ведь дед родом из Коростеня, былинного-летописного, ныне житомирского областного. Однако культурные слои по-над Тясмин-рекой имеют историю не менее древнюю. Есть смысл обратиться за помощью к академику Борису Рыбакову. Борис Александрович, знаменитый археолог, в своих работах по истории Древней Руси о прародине славян в бронзовом веке напутствовал любого странника: «Вниз по Днепру граница доходила до Роси, а иногда до Тясмина (древней Тисмени)… Праславяне-«борисфениты»… нашли в себе достаточно сил для того, чтобы выстроить на границе с киммерийской степью целую систему крепостей… Эти крепости-городища находились преимущественно в бассейне р. Тясмина (летописный Тисмень), на правом берегу Днепра на южной окраине».

Близ Каменки наша компания пыталась нащупать остатки дороги, маячащей в сагах и мифах, я имею в виду пресловутую VIA REGIA (в переводе с латыни «Королевский путь»).

Хотелось уподобиться «борисфенитам» и, найдя в себе силы краеведа, составить что-то вроде путеводителя. Вот говорит Рыбаков о Юго-Востоке, но вспомнишь его же слова о том, что на Западе праславянские территории простирались до Бранибора-на-Одере – т. е. будущей земли Бранденбург, – и ты понимаешь, сколь любопытный маршрут открывается страннику из Германии. От Одера до Тясмина, где наличествовал свой Запад. Ведь именно здесь проходил западный (или северо-западный) рубеж восточной зоны культур валиковой керамики. Копнем глубже и убедимся, что уже в первые века н. э. проторусские культурные центры гнездились в поднепровском междуречье: вдоль нешироких и длинных, но извилистых рек Рось и Тясмин, в земледельческом районе, южнее поселений, давших исток Киеву.

Первое письменное упоминание края восходит, впрочем, к веку двенадцатому. «Киевская летопись» свидетельствует: «Князья Святослав Всеволодович Черниговский и Рюрик Ростиславович Белгородский… на ловы по Днепру в лодиях на устие Тесмени, и ту ловы деяша, и обловившися множеством зверей…»

«Охота составляла любимое препровождение времени князей, – читаем у С. М. Соловьева в его «Истории России с древнейших времен», – охотились в лодках по Днепру, из Киева ходили вниз по этой реке до устья Тясмина (до границ Киевской и Херсонской губерний)». Ныне это граница Черкасской и Кировоградской областей.

А вот еще одна записочка менее давнего времени: «Крымский царевич Алп-Салтан… прислал ко мне с известием, – это пишет киевский воевода Андрей Немирович литовской раде, – что он со всеми людьми своими уже на этой стороне реки Тясмина, и требовал, чтоб я садился на коня и шел бы вместе с ним на землю Московскую».

Как там в песне поется, у какой реки пытались перейти границу самураи? Нет, крики «банзай» не сотрясали долину Тясмина, но можно было обловиться зверьем или понаблюдать из укрытия, как держится в седле монгол-татарин на своей малорослой лошадке. Чубы и наряды заимствовали запорожцы. «И снова трубам петь войну охота, //Грозою тянет с Тясмина-реки». Мимоходом, совсем случайно наталкиваешься на следы диковинные, например, на Драгилеву сотню Черкасского полка времен Сечи. Был, дескать, такой сотник Андрий Драгиль или Драгий. Странная мелочь и интересная, хотя уводит от темы. В конце концов, в Болгарии есть Драгалевцы – предместье Софии, с летней резиденцией патриарха у подножия горы Витоша. Похожие названия обнаружишь и в Белоруссии, какие-нибудь Драголи… Мы с шефом и коллегами по эрфуртскому культурологическому журналу искали, разумеется, совсем другое. Близ Каменки пролегал страшный «Черный шлях» – этим шляхом татары «гнали свой ясырь», а наша компания пыталась нащупать остатки дороги, маячащей в сагах и мифах, отчасти придуманных нами самими, я имею в виду пресловутую VIA REGIA (в переводе с латыни «Королевский путь»). Из Сантьяго де Компостеллла через Реймс и Вормс, Эрфурт, Краков, Лемберг и далее на Киев. Допустить, что старинная дорога королей заканчивалась в Киеве мы могли, но как-то не хотели с этим смириться. Возникал вопрос, куда она сворачивала после Киева. Самая смелая версия поднимала северный вектор вверх на Новгород, возможно, через Чернигов, напрашивался и южный пунктир – в регионы Черкасщины, с южным и юго-восточным продолжением в низовья Днепра и дальше в Хазарию. Известный украинский краевед Д. И. Яворницкий сообщает, что Подолию с Запорожьем и Крымом соединял некий «Королевский путь». Тот или нет, но водораздел рек Рось, Тясмин и Ингулец – известный первыми поселениями древних славян, легендарным – описанным еще Геродотом – Эксампеем, археологическими находками разного времени (клады римских и польских монет), развилками старинных чумацких шляхов, знаменитыми казачьими заставами, – безусловно, был узловым пунктом. Наконец, отсюда открывался близкий путь и до удобных для переправы днепровских порогов. Академик С. Ф. Платонов пишет: «В Хозарское царство вел еще один важный речной путь: с среднего Днепра малыми реками на р. Донец и с Донца на Дон, откуда можно было идти и в Азовское, и в Каспийское моря. По этим путям славяне научились ездить торговать на иностранные рынки: к грекам, болгарам, хозарам. По этим путям и иностранные купцы ездили в русские города».

Помню, какая дискуссия разгорелась однажды в немецкой прессе вокруг вопроса о географическом центре Европы, каждый спешил обнаружить его в своем дворе. На эту тему есть даже забавный фильм польского режиссера Станислава Мухи. Всем занятым поисками точного географического центра современной Украины могу сообщить, что, по данным Киевского географического общества, он запеленгован у дороги на Умань – в холмистой местности, где Черкасщина плавно переходит в Кировоградскую область. Это и есть Эксампей – «Священные пути» – исток пяти рек, текущих во всех направлениях.

Может быть, соседству с таким эпическим местом обязаны мы появлением на обеих берегах реки Тясмин селения Каменка. В разные годы Каменкой владели и польский магнат Любомирский, и харизматический украинский вождь Хмельницкий – основавший неподалеку отсюда свою легендарную крепость Чигирин. В последней трети XVIII в. Каменка перешла в собственность светлейшего князя Потемкина, от которого по наследству досталась племяннице генерал-фельдмаршала – Е. Н. Давыдовой (Раевской – по первому браку). Но не участь потемкинской деревни была уготована тихому и небольшому селению.

Говорят, что усадьба Давыдовых образца 1824 г. напоминала средневековый замок. Звучит как легенда, впрочем, рисунки остались. Уцелевшие полутораэтажные теремки выглядят вполне заурядно и внешне от соседних зданий не отличаются. Мимо пройдешь – внимания не обратишь, если не подскажут. Ни чеховских веранд, ни грибоедовских портиков, обычные хозпостройки. Сегодня из охраняемой государством исторической недвижимости вы ничего пригодного для дворянского жилья не найдете. Время не пощадило имение, но сохранило для потомков изумительный парк конца 18-го – начала 19-го века, напоминающий многие садово-парковые ансамбли своего времени, загадочный грот (помню его изображение в школьных учебниках по истории) и очень изящную мельничку… Откуда такие эмпиреи в глухом украинском селе? Синодик тех, кто жил и бывал здесь, выглядит поистине звездным: любимые герои Отечественной войны Н. Н. Раевский и А. П. Ермолов, поэт-партизан Денис Давыдов, однофамилец хозяйки. Старший сын Давыдовой – генерал Николай Николаевич Раевский – здесь же и похоронен (для точности добавлю, что могила знаменитого офицера в селе Болтышка – в окрестностях Каменки). Младший сын – Василий Львович Давыдов – вскоре после своего возвращения с войны 1812 г. возглавил (вместе с князем Сергеем Волконским) Каменскую управу Южного общества декабристов. Догадываетесь, куда веду? Да, да, именно в Каменке на тайных встречах обсуждалась и разрабатывалась «Русская правда» П. И. Пестеля, а «поддерживали дискурс» С. П. Муравьев-Апостол и М. П. Бестужев-Рюмин, М. Ф. Орлов и И. Д. Якушкин. Мы все это знали, но школьное выветривается из головы вскоре после того, как ранцы отправлены в чулан, а в библиотеку сданы учебники. Ну и, наконец, самый важный факт: частым гостем Каменки был Александр Сергеевич Пушкин в период своей южной ссылки. «Прибыв в Кишинев, поэт провел там немногим более месяца и отпросился в Каменку, где в то время гостили Раевские», – подчеркивает пушкиновед Леонид Аринштейн. «Редеет облаков летучая гряда…», «Я пережил свои желанья…», «Адели», отчасти и поэма «Кавказский пленник» – все это творения тех «каменских лет».

Судя по скоплению творческих людей на единицу времени и территории, а также наличию плохо приспособленных для жизни помещений, Каменка подарила миру первый в истории русский сквот.

Моя родная Рига желала бы предъявить миру пушкинский эксклюзив, но автор «Медного всадника» до славного прибалтийского города не доехал. Хотя из Михайловского рукой подать. С тех пор довольствуются падкие на эмблематичных героев рижане Анной Петровной Керн и ее родственниками. С Каменкой проще. «Тебя, Раевских и Орлова,//И память Каменки любя». Даже «Нереиду» Каменка оспаривает у Крыма, с былинной Таврией соперничает пушкинская скала на реке Тясмин. Подытожив, можем сделать некие выводы. Выводы шаткие, но вполне подходящие для теоретической подпитки какого-нибудь манифеста. Во-первых, благодаря Пушкину Каменка попадает в систему координат «крымского текста русской литературы» как провинциального культуротворческого локуса. Во-вторых, судя по скоплению творческих людей на единицу времени и территории, а также наличию плохо приспособленных для жизни помещений (учтем, что раскопок, подтверждающих существование усадьбы-замка, не проводилось), Каменка подарила миру первый в истории русский сквот. Попробуйте возразить. Еще Юрий Михайлович Лотман отмечал, что «мы не очевидцы. Выявить природу давних событий очень трудно. Мы сейчас вообще трудно себе представляем человека декабристского склада. Что такое биография? Реконструкция личности, которая возвращает жизнь мертвым бумагам». Кстати – позволю себе продлить цитату из Лотмана – «нравственную атмосферу общества» 1820-х годов «в значительной мере» создавали представительницы прекрасного пола. Аглая, местная гетера, либертина, потребляющая кавалеров, была скорее исключением из правил: афористический сарказм Александра Сергеевича в ее адрес известен. Дочерей Раевского – барышень благополучных и благородных – разобрали быстро: старшая вышла замуж за Орлова, младшая – за Волконского. Блестящее начало обернулось серьезными испытаниями: нашелся засланный казачок, по совместительству – слесарь, с редкой фамилией Шервуд, видимо, решивший – переосмысливая фамилию, – что Робин Гудов надлежит не укрывать, но с ними бороться. И… о, старое как мир стукачество! Мария Волконская и Александра Давыдова добровольно отправились вслед за каменскими мечтателями и повстанцами – сосланными мужьями – в Сибирь. Сегодня сложно рассказывать о легендарной эпохе и не увязнуть в повторах, однако остается топос, о котором лишний раз вспомнить не грех.

• • •

В 80-х гг. прошлого века К. Давыдова писала пианисту Святославу Рихтеру: «А еще хочу особо поблагодарить Вас за Вашу поездку по Дальнему Востоку и Сибири! [...] мой прадед – декабрист, Василий Львович Давыдов, [...] как бы он был рад прочитать в газете то, что сейчас пишется о Вашей поездке! И как он страдал от того, что дети, рожденные в период его каторги, не знали музыки! В одном из писем к старшим дочерям… он пишет о том, что в Красноярске нет другой музыки, кроме батальонного оркестра, который годится только для того, чтобы отпугивать врагов, и если заиграют сразу все кларнеты, то враг отступит без единого выстрела, но «бедные» дети никогда не слыхали ничего прекраснее! Поминает прадед также, что в городе имеется два или три фортепиано, на которых играет потихоньку. Это письмо 1840-х годов…» Рихтер во время своих сибирских гастролей рассчитывал выступить с концертом в читинских местах декабристов, но нигде не нашлось приличного инструмента. В Каменке рояль сохранился – это рояль Петра Ильича Чайковского.

Чайковский приехал сюда впервые в 1865 г. В дальнейшем визиты продолжатся в течение без малого тридцати лет, до той поры, когда будет приобретен дом в Клину. Если Пушкин навещал друзей-декабристов, то Чайковский приезжал в гости к сестре Сашеньке, Александре Ильиничне, породнившейся с Давыдовыми (Чайковская вышла замуж за родившегося в Сибири сына Василия Львовича). Заманить П. И. в каменскую глушь особого труда не представляло. «Я нашел в Каменке то ощущение мира в душе, которе тщетно искал в Москве и Петербурге», – так звучит одно из самых известных и наиболее часто цитируемых в этой связи высказываний композитора. Преувеличивал ли класскик? Нет, ведь слишком много свидетелей: «Времена года» и «Ната-вальс», Второй концерт для фортепиано с оркестром и Вторая симфония, оперы «Евгений Онегин», «Черевички», «Мазепа», «Орлеанская дева», я уже не говорю про Покровский пруд, лес Тростянка, живописное село Вербовка – окрестные достопримечательности, которые особенно ценил Чайковский. Это с берегов Тясмина и Покровского пруда перелетели в баварские мифы эпохи короля Людвига хрестоматийные маленькие лебеди. Приведу некоторые выдержки из писем Петра Ильича Надежде Филаретовне фон Мекк, датируемых 1883 годом. Письма из Парижа, Москвы…

«Есть поговорка: pas de nouvelles – bonnes nouvelles [нет известий – хорошие известия]. На этом основании я ласкаю себя надеждой, что в Каменке всё обстоит благополучно».

«Честный врач, сознающий всё несовершенство своей науки, внимательно относящийся к пациенту, чуждый шарлатанства (а таких я знаю и укажу, например, на лучшего из всех мне известных врачей – Каменского), внушает мне доверие и уважение».

«…При мысли о Каменке сердце сжимается».

А вот и письмо из Каменки: «Милый, дорогой друг мой! Так ли хорошо там, где Вы теперь находитесь, как у нас? Здесь вот уже несколько дней стоит такая чудная, теплая, ясная погода, какой в это время года я и не запомню».

Конечно, перелистывая переписку великого русского симфониста с легендарной меценаткой, можно найти и иные строки, написанные в иные минуты, но речь сейчас не о них.

Каким законам подчиняются полеты звуков? Примерно в трех часах пути от Каменки есть город Александрия, с Ближним Востоком, понятно, совсем не связанный. Здесь, через год после смерти Чайковского, в семье музыканта, игравшего на еврейских свадьбах, родился Соломон Секунда, прославившийся на весь мир фокстротом-шлягером «Для меня ты хороша» («Bei mir bist Du schön»). Эта немудреная хмельная песенка на евразийском участке суши периметром свыше 60 тыс. км бытует с разными сюжетами. Набивавшихся в соавторы «текстовиков» явно увлекала экзотика, историй набралось много: и «красавица, с походкой нежною, как у слона», и «пешеход-старушка» и какой-то «Кейптаунский порт». А ведь речь в оригинале велась всего лишь о том, что любимая дороже денег. Между прочим, Секунда, которому суждено будет работать в Америке, имел репутацию вундеркинда. Одиннадцати лет он уже подменял синагогального кантора и выступал на опереточной сцене. «Развивай в себе привычку всегда напевать какой-нибудь мотив. Он даст тебе новую жизнь и пошлет радость в твою душу», – говорил хасидский мудрец рабби Нахман, чьи последние годы прошли в Умани.

Музыка менялась вместе с эпохой. В Смеле – местечке, что расположено по соседству с Каменкой, родился в 1891 году один из первых советских джазменов – пианист и дирижер Леопольд Теплицкий.

Однако от музыки к литературе и архитектуре, хотя бы парковой. Конечно, судьбы русской словесности решались не на юге бывшей Киевской губернии, не в Каменке и не на Черкасщине, но здешняя литературная история Александром Пушкиным, Денисом Давыдовым и эпистолярным наследием Чайковского не исчерпывается. «Все эти места … связаны с жизнью моей семьи», – писал Константин Паустовский. А в стихах Виталия Кальпиди есть такая фраза: «…неплохо бы съездить, к примеру, ну скажем, в Умань…» К чему это я? Заглянем к соседям.  О гениальном Софиевском парке Потоцких в Умани писали многие и говорить нужно отдельно. Кстати, у Софиевки с Каменкой интересная перекличка: во-первых парк расположен на берегах реки Каменки, во-вторых, племянник предателя Шервуда – знаменитый скульптор Шервуд Владимир Осипович приложил руку. В черкасском областном Каневе похоронены и Тарас Шевченко, и Аркадий Гайдар, еврейский поэт Исаак Фефер родом из Шполы.

В XIX веке эпоху потемкинских деревень сменили времена аракчеевских военных поселений. Возможно, что нашу Каменку имеет в виду Демьян Бедный, когда указывает в автобиографии село с таким названием, как родину своей матери – украинской казачки. Во всяком случае, сам пролетарский баснописец и публицист родился в одном из бывших военных поселений Александрийского уезда.

Банду Григорьева, вырезавшую в Елисаветграде и Черкассах в разгар Гражданской от 700 до 1,3 тыс. еврейского населения, из Каменки изгнал отряд самообороны.

В 1845-53 гг. в Орденском кирасирском полку, расквартированном в этом уезде, служил Афанасий Фет. Кавалерийский эскадрон располагался неподалеку от усадьбы Федоровка, куда поэт зачастил. Сын дармштадтского чиновника и будущий орловский помещик явно лукавил, утверждая, что муза не баловала его тогда своими визитами… «Мы одни; из сада в стекла окон…», «О, для тебя я сделаюсь поэтом…», «Хандра», «Посвящение к «Фаусту», «Свобода и неволя», «Эоловы арфы», «Горная идиллия», «Недвижные очи, безумные очи…», посвящения Бржеским, «Тихо ночью в степи…», «Курган», второй сборник стихов. Давно сосланы декабристы, петрашевцами в Федоровке не пахнет, но есть гостеприимный дом генерала Лазича. Далекий от политики Фет увлекся младшей дочерью хозяина. В романе Фета и Марии Лазич, талантливой пианистки, удостоившейся похвалы самого Листа, поставила страшную точку сама девушка. История, которая будоражит всех, кто пишет о противоречиях личности и превратностях судьбы автора знаменитого «Тебя любить, обнять и плакать над тобой». Недосказанность, присущая текстам Фета, приобретает в этом стихотворении почти двусмысленные черты. «Рояль был весь раскрыт… Ты пела до зари, в слезах изнемогая. Звучные вздохи» – что это? Гипербола или аллегорический намек на торжество слияния двух влюбленных, упростившийся в «Забытом танго» Вадима Козина – позднейшем «ремиксе» – до экономной фразы «Ты в полночь лунную мне сердце отдала»? Бросается в глаза и начальная строка. На первый взгляд, она кажется и телеграфной, и неоправданно длинной: «Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали». Зачем Фету понадобился этот «лишний глагол», который завуалирован целомудренным анжамбеманом: «лучи у наших ног», только усиливая эротический оттенок? Случайно ли Ширяев – автор музыки к романсу – сократил и изменил его начало («Сияла ночь. Луной был полон сад// Сидели мы с тобой в гостиной без огней»), пожертвовав глагольной рифмой «лежали-дрожали» (т. е. первой рифмой вообще), предпочтя специфическим пропорциям оригинала паузу между начальными строками, а картине, оставляющей возможность толкований, – усредненную, но однозначную мизансцену («сидели мы с тобой»)?

Фет путешествовал верхом. Не только сообразно уставу службы, но и по причине долгого осутствия железных дорог в окрестностях. Сахарных королей графов Бобринских, чьи владения, охотничьи угодья и заводы располагались между Каменкой и Смелой, такое положение вещей не устраивало. К счастью, они не только могли посетовать на «отсталось инфраструктуры», но и довести свои доводы до царя. Деятельные братья добились утверждения проекта строительства железной дороги Знаменка – Фастов. Император Александр II вкупе с киевским генерал-губернатором одобрил план, реализованный осенью 1876 года. Теперь поезда прибывали на берег Тясмина… Новая промышленность наследует старым промыслам, от сахарного производства к водочному, водка здесь знатная, копоть чугунки тянется к желто-белому зданию вокзала, свежевыкрашенному, вновь возведенному. Отрывисто кричат паровозы, оркестр играет туш. От торжественной ленточки остаются два лоскутка, и вот она, Бобринская (ныне имени Шевченко) – узловая станция маршрута. Просим любить и жаловать. А может быть, никакой ленточки не было? – Переломили лозу, разбили бутылку, поставили самовар, начищенный, как трубы у оркестрантов, переступили через порог… Со временем центральная узловая разрослась, превратилась в настоящее перепутье, железнодорожную «розу ветров», искусственный Эксампей, ибо отсюда поезда уходят во все концы света.

• • •

Не мне взахлёб толковать о каменском магнетизме – я рискую впасть в экзальтацию. Проще обратиться к справочнику эпохи Александра III: «Каменка – местечко при реке Тясмин. Дворов 482, две церкви православных, синагога, училище, две школы, больница, 5 постоялых дворов, 8 почтовых станций, 32 лавки, две ветряные мельницы». Впрочем, лучше перечитать «Розовые олеандры» Константина Георгиевича Паустовского, который в другой книге «Повести о жизни» пишет: «Река Тясмин, так же как и в моем детстве, была затянута толстым ковром ярко-зеленой ряски и потому похожа на свежий весенний луг… Обратно на станцию Бобринскую я возвращался в сумерки, я шел по железнодорожной насыпи. Насыпь вошла в глубокую выемку. Высоко в небе висел месяц. Со стороны Бобринской долетали ружейные выстрелы».

Банду Григорьева, вырезавшую в Елисаветграде и Черкассах в разгар Гражданской от 700 до 1,3 тыс. еврейского населения, из Каменки изгнал отряд самообороны.

Без малого двадцать лет спустя приезжую еврейскую девочку – будущую журналистку Елену Сталинскую, чей отец в числе высших армейских офицеров был арестован, а мать нигде не могла устроиться на работу, – приютила и спрятала в Каменке семья местного доктора. Подальше от безумных столиц. Так реплика Чайковского, что в Каменке живет один из лучших лекарей, получила новое подтверждение. Дочь врача – Галя Кудря, с которой подружилась юная Елена, – стала в годы войны подпольщицей и погибла в застенках гестапо.

В ту черную пору прятать кого-либо стало сложнее. Приказ, расклеенный по городу, оповещал: «Всем жидам разрешаю движение по улице от 7 часов утра до 17 часов вечера. Украинскому населению по селам категорически запрещено принимать жидов в своих домах и проводить с ними разговоры. За нарушение этого жиды будут расстреляны, а люди, которые содействуют жидам, подлежат аресту до 30 суток и штрафу». Евреев соседней Александровки убивали осенью. Один из хуторов близ Чигирина спалили дотла: младенцы сгорели заживо, матери были расстреляны, ту же участь уготовили старикам. Уманская резня времен гайдамаков Колиивщины грозила повториться: могила рабби Нахмана еще в двадцатых привлекала хасидских паломников. А среди узников местного лагеря для военнопленных – страшной «Уманской ямы» – оказался Евгений Долматовский, молодой московский поэт.

На третий месяц войны каменчане и жители соседних сел сформировали партизанский отряд с комиссаром И. С. Беркиным. Отряд ушел в холодноярский лес, благо от Каменки до него рукой подать. Если верить преданиями и предположениям, Холодный Яр, легендарное урочище, о котором и кобзари пели, и сам Шевченко писал, возник благодаря гигантской комете. В античные времена был здесь прагород, в былинные – при Ярославе Мудром – построили Мотронинский монастырь. В Гражданскую урочище прославилось собственной республикой.

В начале ноября сорок третьего в Каменке действовал «фронтовой командный пост» вермахта. Но через полтора месяца из траншеи, навстречу наступающему батальону русских, немецкие солдаты выскакивали после того, как старший по званию кричал, забыв дежурный язык приказов. Вопли офицера «вверх, вверх!» совпадали со старомодным, прусским вариантом «ура, да здравствует!». Офицер, выпрыгнув из укрытия, увидел ротного А. А. Чараева и метнул гранату в гвардии лейтенанта. Командира роты заслонил собой восемнадцатилетний сержант Виктор Галочкин, наводчик 285-го минометного полка. Голубоглазый парень родился на Клязьме, в Орехове-Зуеве, с фронта писал матери Пелагее Михайловне: «Перешли Днепр, гоним фашистов! Не беспокойся, мама, всё будет хорошо». Галочкину посмертно присвоили звание Героя Советского Союза. В ФРГ опубликован дневник Антона Майзера «Черкасский ад», описывающий не столько военные действия, сколько ужасы войны. В донесениях читаем: «Из района Каменки противник выступил с мощными силами»…

• • •

Надо бы о Каменке в духе метафизической топографии, краеведения нового, городского, модного в литературе российских столиц, сколько бы набралось непафосных наблюдений. Велико искушение внимательно зарисовать это все: пыль и патриархальность, новые станционные фонари и старую пожарную каланчу, водонапорную башню, огороды, ставни и наличники, рваный асфальт, местных жителей, говорящих на суржике, их душевность и сдержанность, не умолчав про иные контексты – идею «Каменских чтений», сбор денег на реставрацию рояля Чайковского, переговоры с фирмой «Шидмайер и сыновья», немецкую съемочную группу, разочарованную трактирами и гостиницей. Случался и «экстрим». В Каменке я, например, наблюдал полеты тарелок… из гостиничного номера в коридор: так гневался мой перебравший шеф на запреты курить и непролазную темень улиц. Думаю, что администрации отеля ничего подобного прежде видеть не приходилось.

В Веймаре – Гете и Шиллер, в Каменке – Пушкин и Давыдов, в Веймаре – Виланд и Ницше, в Каменке – Пестель, в Веймаре – Бах и Лист, в Каменке – Чайковский, в Веймаре – Ильм, в Каменке – Тясмин. Ну и, как водится, бузина в огороде.

Шеф – несмотря на солидный возраст (за шестьдесят) – слыл большим оригиналом. Более того, с годами его двусмысленная экстравагантность становилась все радикальнее. Отправляясь на Украину, он не изменил новым привычкам, предпочитая черную и длинную глухую юбку-комбинезон всем прочим нарядам, которые практиковал в прошлом. Комбинезон был похож на рясу, что в сочетании с собранной в косичку седой шевелюрой могло ввести в заблуждение кого угодно. На станции – в ожидании поезда – шеф закурил, и какой-то прохожий робко спросил меня: «Это кто, батюшка?». «Он самый», – нахально подтвердил я, дабы не вдваваться в подробности, и услышал целомудренный возглас: «А что же он курит?»

Вряд ли кто-либо до нас путешествовал по Холодному Яру, пересекая его на такси. «Возьметесь?» – спросил я шофера. «Отчего же не взяться?» – не задумываясь ответил водитель, и через некоторое время мы уже нащупывали грунтовую, то и дело ширявшую по оврагам и отскакивавшую от нас, дурача петлями и загогулинами. Посетили и Чигирин. Моим коллегам очень хотелось увидеть днепровский берег, но теперь таксист искал дорогу, иногда спрашивая встречных: «До Днепра далеко?» – «До Днепра? Здесь только водохранилище». Неожиданно под шинами стал круглиться булыжник, странный среди украинского поля. «Это, наверное, Виа Региа», – пошутил я, но немцы приняли всерьез мои доводы. Где-то на меже, в нескольких десятках метров от берега, попался обветрившийся до известково-скальной белизны череп вола. «А вот и череп вещего быка, пытавшегося вывезти на Русь финикийскую дочь Европу». Череп был захвачен с собой в качестве трофея.

К вечеру вернулись назад, в каменский заповедник, «государственный историко-культурный». Ничего похожего на довлатовские абсурдизмы здесь не водилось, но можно было убедиться в правоте Александра Люсого, отметившего, что «в “хранении“ памятных мест неизбежно возникает момент жреческий, требующий от музейных работников особого рода “святости“». Именно такое жречество я наблюдал, общаясь с директором заповедника Галиной Михайловной Таран и ее сотрудниками. Переводя немцам, приходилось прибегать к иным терминам: в немецком словоупотреблении заповедник бывает только природным, поэтому называл его музеем под открытым небом, акцентируя внимание на уникальной «Kuenstlerkolonie» – своего рода украинском Веймаре. Каменка – бонбоньерка, содержимое которой срока годности не имеет. В Веймаре – Гете и Шиллер, в Каменке – Пушкин и Давыдов, в Веймаре – Виланд и Ницше, в Каменке – Пестель, в Веймаре – Бах и Лист, в Каменке – Чайковский, в Веймаре – Ильм, в Каменке – Тясмин. Ну и, как водится, бузина в огороде.

С некоторых пор на дне Тясмина ищут и находят (!) кольцо, которое, по преданию, уронил в речку Пушкин. Может быть, сделал это Александр Сергеевич специально, чтобы всегда помнить о гостепреимстве друзей. Так мы сегодня бросаем монеты в понравившуюся нам воду. «Так было над Невою льдистой// Но там где ранее весна// Блестит над Каменкой тенистой…»

Каменка, птица семейства дроздовых

Каменка, птица семейства дроздовых

По весне лебеди с озер Баварии возвращаются в Каменку. Живет на берегах Тясмина и маленькая перелетная птичка каменка, певчая птаха из семейства дроздовых. Летает каменка быстро и низко, натуралисты знают, что в полете ее можно принять за гусиное перышко. Улетая осенью, она всегда возвращается в марте… Жила когда-то в Каменке моя любимая девушка. Мы часто расставались, но на короткое время. То осенью, то весной, то зимой. Однажды зимой мы виделись в последний раз.

В марте она не вернулась.

Дмитрий Драгилев

Дмитрий Драгилев родился в 1971 году в Риге. Окончил Латвийский университет (история), Веймарскую консерваторию и Йенский университет (славистика). Книги стихов «К чаю в пять» (Винница, 2001, 2003), «Все приметы любви» (Москва, 2008). Арт-бук «Безударная гласная» (Берлин, 2009), книга очерков «Лабиринты русского танго» (СПб, 2008), документальный роман о музыканте Эдди Рознере «Шмаляем джаз, холера ясна!» (Нижний Новгород, 2011). Пианист, аранжировщик и руководитель ансамбля «The Swinging Partisans». Инициатор ряда литературных чтений, первого русского радио Тюрингии, литературной группы «Запад наперед». Член международного ПЕН-клуба, Союза русских писателей в Германии, редакционного совета издательского проекта «Русский Гулливер», заместитель председателя Содружества русскоязычных литераторов Германии. Живет в Берлине.

Leave a Reply