Константин Давыдов-Тищенко. Чаша российской государственности

Сон, приснившийся в ночь с 24-го на 25-е число этого тишайшего августа

 

Пошёл дождь. Вначале крапнул несколько раз, притушив белёсую пыль на дорогах, потом вернулся настойчивым и прямым ливнем. Барабанило по крыше, по листьям в саду, по жестяным щитам ограды, где-то отдалённо грозно грохотало, то приближаясь, то отдаляясь, но по мере того, как тянулись часы – ничего не менялось…

Дождь шёл уже три дня. Сначала лужи под окнами стали огромными, потом слились в одну, с торчащими из неё предметами: скамейка, перевёрнутое ведро, столик под деревом; сколько бы времени ни проходило, удержание внимания на том, что происходило под свинцовым, низко налёгшим небом, не прекращалось. Я жил в старом немецком замке, который много лет назад был приспособлен под многоквартирный дом. Когда вода стала топить подвалы, вливаясь через вентиляционные отдушины и люки, соседи ещё пытались бороться. Но по мере роста уровня, бросили это трудоёмкое и бесполезное занятие.

Потом по радио было объявлено о введении чрезвычайного положения, электричество погасло, и началась эвакуация. К домам подъезжали фуры, грузился скарб вместе с жильцами; дом на прощание оповещали через громкоговоритель, и фура уходила во мглу. Я был в это время в подвале. Завязывал в тюки всё самое ценное, что хотелось сберечь; трудно было выбирать, но многое приходилось бросать без жалости. Когда я выбрался к себе на этаж, здесь никого уже не было. Меня никто не предупредил, то ли с умыслом, то ли просто забыли, и неожиданно для себя я остался в доме один. Сначала я слонялся по опустевшим комнатам, не зная чем себя занять, но мне это одиночество, когда на всю округу людей совсем не стало, почему-то вдруг понравилось. Я не хотел отсюда уходить. Хотя, наверное, мог бы ещё. Один раз, через окно первого этажа я выбрался в сад и по доскам подобрался к ограде, отделявшей соседний участок. Я долго стоял на корпусе от старого холодильника, и смотрел между деревьев во двор соседнего дома. Раз там хлопнула дверь, кто-то мелькнул. Я крикнул, но движение больше не повторилось.

Дождь усиливает ощущение одиночества, но у этого чувства есть недостаток, к нему примешивается холод и сырость. Я совсем промок. Я отвернулся от ограды, и вдруг увидел, что, если не вернусь в дом сейчас же, то могу туда уже и не добраться вовсе. Где-то прорвало канализацию, протекли трубы, потоки понесли по воде обломки быта, старые газеты, ржавую муть, голые ветви. Едва я залез на подоконник, я осознал, что отрезан от мира окончательно.

Как ни странно, исход жильцов и природная катастрофа, вернули дому его первоначальное значение замка. Это был угловатый серый массив, с выступами, скосами, высокими узкими смотровыми щелями, надстройками и переходами, овальными оконцами озирающими округу. Сначала я вернулся в подвал, и тюки с самым дорогим быстро пошли в дело на закладку подвальных окон. Это было бесполезно, но хоть какую-то задержку в прибытии воды давало. Потом я стал таскать мешки уже на второй этаж и закладывать окна здесь. Израсходовав все имевшиеся в наличии предметы защиты: мебель, книги, одеяла, – я скинул мокрую одежду, запахнулся в толстый домашний халат и, остановившись у стрельчатой бойницы, долго смотрел на дождь, на тонущую в воде и темноте улицу, на разбегающиеся по стенам разводы ручьёв. Изредка проносился моторный катер.

Ещё одна странность чрезвычайного положения: в плите осталась подача газа. Я согрел чай. Меня сморило. Я уснул на передвинутом в глубину гостиной к стене диване.

Утром, открыв глаза, понял, что ничего ещё не кончилось. Дождь в течение дня как будто притормаживал свой бег, но, неуверенно помедлив, начинал ход сначала. От нечего делать я ткнул кнопку на телевизоре, и – о чудо! – он заработал. Шла программа утренних новостей. Я сразу же попал на сенсацию, которая мгновенно отвлекла всё моё внимание, тем более что сообщение основывалось на некотором сведении исторического свойства, мне почему-то совершенно неизвестном.

Сообщение пришло с Ближнего Востока, из Израиля. Точнее даже из Иерусалима. Разрушилась историческая реликвия, которая стоит здесь больше чем сто лет подряд. Оказывается, во время своего вступления на престол Николай Второй и большая часть всей царской семьи прибыла в Святую землю, где присутствовала на открытии памятника, символизирующего близость царствующего дома и всей Российской Империи к тому небу, под которым был распят Он. На деньги царя была куплена земля, и на ней возведена так называемая Чаша Российской Государственности. Огромный монумент из узорного стекла весом в пять тонн. Верхняя часть вазона была перламутрово-алебастровая, нижняя, опорная, – из зелёного стекла с внутренними золотыми позументами. Стекло просвечивалось солнцем, создавая иллюзию внутреннего свечения, и на много лет Чаша являлась центром паломнического движения. Со святых небес стекала вода, которую собирали монахи из присматривающей обители и рядом стоящего храма, и каждый из православных (и вообще любой желающий) уносил с собой воду, ниспосланную из ТОГО САМОГО неба.

Так вот, мировая сенсация: Чаша Российской Государственности сама собой разрушилась. Это не было терактом, землетрясений в этом районе не наблюдалось, разломов в поверхностных слоях земли и смещений не происходило, но основание Чаши дало вдруг ослепительную дисковую трещину по всему диаметру, будто отразивший блик дивидишный диск; вазон наклонно съехал вниз, рухнул и, покатившись, рассыпался. Может быть, дали знать скопившиеся за столетия внутренние напряжения исходного материала, из которого строили памятник? В прыгающем от помех экране телевизора мелькала алебастровая полусфера, отснятая откуда-то сверху, чем-то отдалённо напоминающая купол парашюта, беспомощно валяющаяся недалеко от постамента; учёные и провидцы бьются в догадках, что бы это могло значить?

По экрану вдруг пошли критические помехи, и электричество исчезло окончательно. Я сидел, потрясённый, зарывшись в плед, обхватив руками колени, смотрел в пустой экран и слушал шум дождя за влажными стенами. Мне вдруг открылась совершенно ясная и не нуждающаяся в доказательствах связь между ливнем и разбитой Чашей.

 

2013 г.

 

Константин Давыдов-Тищенко

Родился в 1966 г. Живёт в Калининграде. Рассказы опубликованы в сборниках «Дети бездомных ночей», «Солнечный удар», «В направлении прозы» и журналах «Запад России», «Балтика», «Черновик».

 

Фото: Andreas Franke

Leave a Reply