Елена Георгиевская. Пропасть и другие

Пропасть тебя не узнает

 

Человек приходит в себя мёртвым.

Ратуша. Низкий клёкот птиц. Мир не справляется с праздником.

Красноватые камни,

зелёное кружево бреда. Человек приходит

в низкий клёкот растений, ему не слыхать остальное.

 

Случается и так: умершая

девушка вытащила внутренности через горло, чтобы не гнить, остальное высыхало на солнце. Написано в травнике: «Гниль возвращает праздник».

Нам расскажут, как снега насыплют, что вольный каменщик

Бродский хотел обтёсывать глыбы, а ему предложили тянуть колючую проволоку вокруг еловой готики русских равнин. О ком-то другой напишут в травнике: «Elena aliena». Трава приходит,

услышав, как ты зовёшь, и ей не слыхать остальное.

 

Человек произошёл от чего-то мёртвого.

Чувствует, как гниет: наркоз заканчивается, богу пора домой. Бог не справляется с праздником

твоей головы. У бога нет тела, и нужно ему величие. Зачем нужно чувство величия, когда не чувствуешь своего тела? Человек замечает камни,

отвечает богу: «Если хочешь построить меня, строй меня как мост, а не как роту солдат в шеренгу». Кто-то выгреб снег из головы, и собеседник исчез. Проходит

мимо рота солдат. А ты, значит, сука, на месте, и ты не слыхал остальное.

 

И теперь, значит, кажется, мёртвый. В ратуше божественные вороны, божественный праздник вокруг.

 

Основа на основу

накладывается для разрушения

обеих. Разрешённое число

(не) означает один.

Тяжело без мантры поддерживать пустоту в голове.

Человек создан для нелепой мысли,

 

траченой молью экзегезы, на основу

которой ушло всё его разрушение,

набитого под завязку словами числá;

нехорошо быть одной

человеческой голове —

не слушай что они там говорят что ящик делает тебя без единой мысли.

 

Электрическая гильотина. Каждое мгновение голову отсекают и возвращают на место, чтобы забыла о третьей основе,

чтобы шум. Человек доступен как разрушение,

<не разобрать>, <этого тоже>. Число

нехорошо подбирать одному.

Лестница в твоей голове

тебе лишь мерещится, лестница в чужой – настоящая, лестница в твоей голове –

настоящая, не смотри на неё, смотри в экран, там неверная расшифровка: «У немцев существо-пали так называемые народные книги». Книга – падшее существо, материализованная идея, которая смотрит изнутри своей новой плоти, понимая, что та ей тесна или просторна, а сделать ничего нельзя. Так же и ты, среднее между ангелом и животным, грибом и радиоволной. Ты был, работал сквозь небо пересечённым, пустым, но тебя обезобразят мыслями,

так, что пропасть тебя не узнает.

 

 

Когда закроют границы

 

Когда закроют границы, мы спустимся в невидимые котельные

Одна пианистка завела там кошек,

услышала крысолова. Всю жизнь я видел, а надо слышать

 

Не только сначала трагедией, а потом фарсом

Бывает, история повторяется один раз в виде пежни и второй

и третий и этой пежни становится столько что забываешь была история или нет

История (?) снова делает нас детьми, ставит чёрные звёздочки, словно двойки, всю жизнь я видел чёрные звёздочки вместо слов

История, халат с поясом не только на талии, но и под коленями, и на запястьях, и с матерчатым ошейником для комплекта

 

У кого-то сердце – мусоросборник, обладатель его приманивает всех подряд, ибо видит вместо людей цветные пятна, а потом обижается, но окончательно трезветь ему неохота, цветные пятна ближе живых и безопасны, как мёртвые

У кого-то сердце любит мучения всех живых

С этих двух образцов любви началась политика

 

Когда закроют, котельные заработают (,) некоторых из нас

высадят в бумажной Варшаве, в Берлине, похожем на ёлочную игрушку, внутри которой та же фольга, что снаружи, но воздуха нет, и тебе померещится: это сплошное железо

 

Как Генри Роллинз всю жизнь я видел только железо

Я пытаюсь увидеть его в закрытой границе она оргстекло

По чёрному таблу в автобусе бегущей строкой: «Требуется уборщица выходного дня на хлебозавод». Зарплаты хватит на коммуналку. Это лучшее для разжалованного тирана: в свободные пять

можно мечтать, что по-прежнему

оргстекло

 

Легко рассуждать тому, кто в девятнадцать лет мыл спортзалы, грузил ящики по чужой трудовой, прибивал задвижку к двери, которую отец всё равно снесёт, прибивал задвижку к двери в аварийном доме с забытым номером

Мы захватили его, это всё, что мы захватили

Забытый номер.

 
 

У бога нет мефедрина

 

Не надо внушать мне, что я ищу, – я просто иду под дождь.

Из разговора

 

когда шатаешься по улицам постпобедившей страны, всегда видишь девочек

похожих на цветные обломки слюды

из них собирались сложить витраж для церкви мужского бога

христос говорит, говорит, не может заткнуться

 

беспорядочная схема ближайшей тверди

собрание книг как собранье улик

не стой на меловом пути своей родины

убирайся, девочка. убирайся –

они натащили грязи

ты рисуешь закатную площадь под лаком воды, будто хочешь, чтобы всё это утонуло

им привычно домашнее старое зло, одна и та же

песня на разные случаи жизни

 

затащили в машину, выбросили из машины

не зовут замуж, позвали замуж – там врут, изменяют, но не уходят –

не деться рабам от египетского котла

я без музыки расскажу тебе песню на твой безусловный случай:

они смеются, девочка, над тобой

 

говорят: «мечтай о нас» – и смеются, что выбрала их такими

какие они есть с погаными харями в двадцать пять, кучей болезней в тридцать

с чёртовой мамой в хрущёвке («зачем ты привёл эту дуру, ты паспорт у неё спросил?»)

у них нет сил ненавидеть себя, и они ненавидят тебя за то, что ты их, ну ладно

говорят: «мечтай о великом», – а нет такого, и смеются над твоими словами

говорят: «говори», – подбадривают, хлопают по плечу

молодая женщина – это, нахрен, бесплатный цирк

говорят: «твоя главная цель – муж и дети», – и смеются, что лезешь, как в пекло, замуж

самое интересное начнётся потом

«пока они ржут, они ведь не убивают, правда?» – думаешь ты

 

а ещё год назад ты считала: они тебя видят

в атласном облаке

 

я пришила своё сердце струнами к чужим, но прекрасным воротам, отряхнулась и пошла дальше. за каждым лицом я с тех пор вижу солдатскую каску, и несмотря на это мне вряд ли когда-нибудь станет так же паршиво, как тебе сегодня

 

у мужчин нет любви, а у бога нет мефедрина

но витраж уже не сложить, сколько бы

ни паслись вокруг эти сорок тысяч солдат.

 

 

Елена Георгиевская

Родилась в 1980 в Ярославской области. Живёт в Калининграде. Книги прозы «Луна высоко», «Диагноз отсутствия радости», «Место для шага вперёд», «Хаим Мендл», «Инстербург, до востребования», «Форма протеста», «Вода и ветер». Публикации в журналах, коллективных сборниках, интернет-изданиях.

 

 

Фото: Judith Schaechter

Leave a Reply