Екатерина Федина. Город нелюбимых

tmfoto

 

Город нелюбимых

«В Калининграде самый высокий процент самоубийств по всей России».

Расскажи мне, моя верная гитара, кто высчитал это? Некто загадочный и мрачный… ипохондрического склада тип, одинокий и затравленный гений статистики… Ибо зачем ему так чернить наш город, город любви и город надежд? Город мечтательного старика Гофмана и безнадёжного холостяка Канта с фригидными голубыми глазами. Оранжевые черепичные крыши и немецкие сады, старинная брусчатка и поросшие липами форты, бритые газончики, клумбы цветов, фонтаны, статуя Шиллера, бронзовые быки и самые красивые девушки – разумеется, все они водятся именно у нас.

Наталья стояла на верхней ступени эскалатора и улыбалась во весь рот. Мы встретились совершенно случайно на улице после того, как не виделись три года. Сдавленный изумлённый писк, круглые глаза, как полагается в таких случаях, и мы решаем, что надо встретиться снова. В кафе. И совершенно ясно, что нам нечего делить. Или есть?

Всё в нас с Натальей разное – и душа, и тело, и одежда, и лицо, и мысли. У Наташки шире декольте. У меня длиннее ноги. Но столкнуло нас лбами потрясающее какое-то совпадение в судьбе. У нас военные папы. И, следственно, характеры у нас такие… ну, как бы помягче… Вот я – чисто конь. Я свободная дикая лошадь. Меня несёт в чисто поле. И я всегда куда-нибудь еду. И мечусь в поисках чего-то. Или просто галопом по кругу. «Никого не любила я, Лойко, а тебя люблю. А ещё я люблю волю. А волю я люблю больше тебя». И жизнь моя – табор. Казанский вокзал, проходной насквозь. С какими-то иностранцами, бомжами, гадалками, Свидетелями Иеговы или, пуще того, кришнаитами, да и просто всяким быдлом. Мелькнёт умное человеческое лицо и растворится в серой толпе. Придут, натопчут и уйдут.

А Наташка, она… она вообще танк. Она прёт напролом со своим декольте и лыбится во весь рот. Вот она я. Вся в красном. Я хороша. Трепещите. И все трепещут. Особенно мужчины, не то от страсти, не то от страха. Ах, Наталья! Ах, роза алая! Наташка выиграла корпоративный конкурс красавиц, и все остальные женщины её люто возненавидели, но продолжали вместе пить кофе и травить байки про мужиков, «про этих неудачников». Красивые девушки про неудачников знают больше всех остальных. Ведь красота – это как дорогое белое пальто из кашемира, на фоне которого любой сор смотрится как грязь. Живёт себе какая мышка. И «неудачник» рядом, под тёплым мышкиным боком. И им хорошо. Их никто не видит. Не тыкает пальцем. А тут ведь всё на виду. Красавица, как каскадёр, каждую минуту рискует сломать себе шею.

И мы сидим в «Желатерии» на втором этаже этого глючного супермаркета и рассматриваем друг друга. И я думаю, конечно, в ней что-то есть. Что-то этакое. Но упаси меня Господь прожить её жизнь. И она тоже с каким-то таким любопытством разглядывает меня. «Мда… Катерина…» И думает, возможно, не совсем то же самое, но нечто подобное в эмоциональном плане. И мы заказываем. Она – мороженое с кофе, я – фраппе. И поедаем это со взглядами голодных до ласки. А за окном лето и этот город с самым большим процентом самоубийств. И начинается дождь.

- Ну и чего ты?..

- Ой, меня так колбасит, так колбасит…

- И меня…

- Трандец, да….

Мы вздыхаем и продолжаем рассматривать друг друга.

Военный папа – это вам не хухры-мухры. У военных пап вырастают вздрюченные дочки. Конечно, девицы вызревают всех мастей, на разный вкус, получают разное образование… Но роднит их одно. Они строят мужиков. Проверяют на боеспособность. «Вы, главное, не волнуйтесь, принцесса Милисента всех женихов проверяет на боеспособность. Куда вы, сэр Джонатан? Куда вы?..»

Нас с Натальей породнило ещё и другое обстоятельство. Мы окончили калининградский филфак. Филфак – это не то, что ты ходишь и правишь у собеседника неправильное ударение. Филфак – это вообще институт благородных девиц. То есть на выходе эта девица, хоть она, может, и курит и матерится как рэпер… и, может… свят-свят-свят… ночами разводит дискотечных лохов на бабло, а к утру долго и упоительно блюёт со своим случайным другом под эстакадным мостом… где-то на глубоком уровне, на уровне психоанализа Зигмунда Фрейда и сердечной чакры, она вспоминает Тургенева. А то и Герцена… И Есенина с Миллером… Ведь это он был её первым мужчиной, ведь это с ним она проводила свою бурную ночь-кофе-чифирь-конспекты перед экзаменом у профессора -ины -овны -овой… Эх, забывается ли такое… светлые грёзы нашей юности…

Малащенко, длинный, как удав, курчавый препод в очках у затертой и извозюканной побелкой доски… «И запомните, Пиндар… никакой это не пидор… это древнегреческий поэт…» Да… И Роза Васильевна… Ах, Роза Васильевна, наш профессор, преподаватель старославянского языка… в семьдесят лет на шпильке… сиреневые волосы… голубые тени… бордовая помада… и бордовый же, надо сказать, маникюр… Да, дети мои… Роза Васильевна сдала на права в семьдесят лет с первого раза, к изумлению всех городских инструкторов… отпад редуцированных… шва индогерманикум примум…

Девушки с филфака пять лет учатся мечтать. Они мечтают о своих Онегиных и Вронских, это их они мысленно одевают в деловые костюмы «топов»или в олигархические фраки. Это их томные воздыхания мерещатся девушкам с филфака то в нежном шелесте зелёных купюр, то в шумных потугах заводящегося джипа. Много, ой, много девок перепортил филфак…

- Да, Катерина, – вздыхает Наталья, остановив на мне свой лиричный, но такой оголодалый взгляд…

- Да, Наталья, – отвечаю я ей точно таким же.

Да, я когда-то писала в своём нежном девичьем дневнике, что в глазах женщины за тридцать вьёт гнездо корысть, печальная кладбищенская птица…

В глазах Натальи отразился пингвин. Я обернулась, чтобы его разглядеть…

Прямо за моей спиной официант с подносом:

- Ваш счёт…

 

 

«О Трамвай!»

(отрывок)

Вечер таял над Калининградом. По небу неслись тучи, и в высоте мерцал солнечный луч. И мой трамвай, вынырнув из московской жизни, нёс меня по калининградским улицам.
О Шиллер! О Быки! О Родина-мать! Не видали ли вы моего жизненного смысла на белом коне?
- Не видали, Катерина, – ответствует Шиллер, роняя романтическую слезу.
В угрюмом молчании бодаются бронзовые быки, и грустно искрятся фонтаны.

- Не видали, – кивают быки. – В той тусе вандалов, которые ежегодно красят нам ого-го в голубой цвет, никто не ездит ни на белом коне, ни на хаммере, ни на бентли… Спроси, Катерина, Родину-мать…
О мой мятежный трамвай, быстрее ветра рассекающий Кёниг! Неси же меня навстречу моей судьбе! Водитель, дави на газ! Кондуктор, устреми взоры ввысь! Пусть мысли мои мчатся сквозь город, пусть настигнут её!
За окнами трамвая плывут свечи в каштановых кронах, трепещут кленовые листья. И Родина-мать, окружённая тюльпанами и сиренью, распростирает навстречу местному обывателю свой могучий торс.

Мамо…
-  Нэма його тут, доню, пиды Канта пошукай, фашисты, мабуть, знають… чорты… може, воны його пыталы…
Цветущая петуния и герань на чужих окнах… Разноцветные прохожие на улицах спешат кто куда…
Кант стоял напротив универа задумчивый и отрешённый, невидящим взглядом созерцая тёмные окна.

- Gruess Gott, Herr Immanuil! (Бог в помощь, хэрр Иммануил!)

- Guten Tag, liebe Katya, bist du wieder alein, mein Schatz? (Добрый день, Катья, снова ты одна, моё золотце?)

Горестно вздохнув, я обняла моего старика за постамент. Смеркалось. В небе загорались первые звёзды.

- Ману, я ищу его повсюду, мой жизненный смысл. Ману, я так одинока среди людей. Бытие насильно вторгается в моё сознание, как американский солдат в целомудренное лоно иракской девочки. Скажи мне, Ману, может ли жизнь менеджера крупной торговой компании в принципе быть исполнена смысла? Ману… ведь у нас всё есть для счастья… Всё-всё. У Наташки грудь… у меня ноги…

Кант украдкой оглянулся, не видят ли его прохожие, наклонился ко мне и, тихонько постучав по темечку указательным пальцем, прошептал на ухо:

- Две вещи наполняют мою душу всегда новым, всё нарастающим удивлением и благоговением, чем чаще и продолжительнее я размышляю о них, – звёздное небо над головой и моральный закон во мне.
Тёплый ласковый вечер тихо таял, сгущалась ночь, и упоительно пахла сирень. Знаем-знаем, Ману, историю твоей любви. Ты ведь так и не женился на ней. Зачем тебе чистый разум, когда ты его никоим манером не приспособишь к чистой любви? Мне хорошо рядом с тобою и покойно, Ману. Но ведь человеку разум без любви – как украшение на трупе…

 

 

Екатерина Федина

Родилась в 1981 в Ленинграде. В Калининграде с 1982. Окончила факультет славянской филологии и журналистики РГУ им. И. Канта. Произведения опубликованы на сайте «Проза.ру», альманахах «Параллели» и «Эхо».

Leave a Reply