Ирина Максимова. Давай я тебе скажу. Начало

 

Vladimir Dunjic, The Valley of butterflies

Vladimir Dunjic, The Valley of butterflies

 

Необходимое предуведомление

Это первая часть заметок калининградского поэта Ирины Максимовой, написанных в разные годы и предоставленных редакции для публикации на сайте. Цикл из трёх подобных публикаций содержит избранные нами заметки.

С. Михайлов

 

[…]

Иногда так бывает, что ты разговариваешь с человеком, и человек этот страсть как тебе интересен. Ты разговариваешь, разговариваешь. И вдруг – хлоп – и понимаешь, что тебе катастрофически скучно. Точнее, не сразу в тот же момент понимаешь, а когда ты уже убежал куда-то своими мыслями, по своим делам. А человек, который разговаривает, так сам собой увлечен, что даже не заметил ничего. Самое забавное, что ты ему все это время – пока был где-то там – ему что-то отвечал. Впопад и в тему. Только ничего не помнишь.
И вдруг.
Нет, не вдруг. Точнее, я просто подумала, давно уже, что мы большую часть времени и к большинству своих знакомых/друзей/ относимся как к вещам, рефлекторно.
Чайник закипел — подошел, выключил, не задумываясь. Так же, не задумываясь, достал чашку. Не задумываясь, сказал «доброе утро» кому-нибудь и улыбнулся. Не задумываясь, сказал: «Ой, какая прелесть!» на демонстрируемую покупку. Сказал «спасибо» за приготовленный ужин. Приобнял на вечеринке, не задумываясь, не чувствуя своего присутствия на самом деле.
И очень страшно, когда вдруг понимаешь, что наверняка же в жизни был такой момент, когда ты и любовью занимался так же – вот так, как чайник выключаешь. Наверняка же был.

[...]

Я думаю, что прогресс приближает смерть, потому что прогресс есть ускорение нашего движения во времени; чем быстрее живешь, тем ближе смерть. И есть противовес прогрессу – религия, которая отдаляет от нас смерть. Смерь не индивидуума-человека, но явления индивидуума-человека.
Я думаю, что функция религии в том числе и в замедлении – функция именно религиозной практики, активного мировоззрения. Именно поэтому большинство религий требуют от человека одинаковых поступков; разные религии по-разному объясняют мир, но требуют одинакового с ним эмоционально-физического контакта.
Почитай родителей, приучай своих детей почитать родителей – вдвойне – родителей родителей, старейшин семьи.
Делись благами с теми, кто не способен их приобрести – этим ты притормозишь закон джунглей, который есть эволюция, прогресс и смерть соответственно.
Не обнажай женщины – она есть самое сокровенное, она есть живот человечества.

[...]

Иногда хочется написать повесть, в которой все действующие лица были бы одним и тем же человеком, только с разными именами (чтобы не путаться). То есть у нас есть человек А., который идет в гости к другому человеку. Звонит в дверь именно таким образом, как позвонил бы человек А. А там, дома, его ждет человек А., который ждет гостя именно так, как ждал бы человек А., и именно так же, как открыл бы дверь человек А, открывает дверь. Крайне интересной представляется мне их беседа.

[...]

Давай я тебе скажу, а ты забудешь?

[...]

Две пожилых уже, в сущности, женщины – из тех, кто похож на бывших актрис и нынешних фриков одновременно, – знаете, такие элегантные платья, прически, немыслимые украшения в волосах, – методично набубенивались пивом через трубочки. К тому времени, как мы пришли, их движения уже были размазанными, как ошибка фотографа, степень эйфории нарастала, и они все ближе и ближе склонялись друг к другу, общались тактильно и хохотали все больше.
Особенно их смешила история с мобильным телефоном, которая заканчивалась словами «Ну если че, то алле?» Интонация, с которой эта фраза произносилась, была похожа на наглую пьянь или дворовое «семки есть?».
Красота их пропадала совершенно зря, публики не было, а хотелось, и им пришла в голову замечательная идея. Они пригласили к себе бывающего неподалеку дедка-алкоголика – совершенно мягкого, еще больше размазанного, в одежде, которая показалось бы случайной, если бы не была такой же потрепанной, как он сам. Дедок этот пришел со своей бутылочкой водки, которая стала прекрасным дополнением к коктейлям прекрасных артисток. Официантка была конечно же недовольна и начала устраивать скандал и превращать все в какой-то бардак. Не знаю, какое чувство стиля там сработало у мужичка, но он принял театральное лицо и на глазах у официантки просто вылил все из бутылки на землю. «За дам!» – сказал он и улыбнулся.
«Если че, то алле, да?!» – одна из дам засмеялась в лицо официантке.
«А если алле, то че?!» – ответила ей вторая.
Потом мужичка все-таки выгнали за ограду уличного кафе, и они еще долго и экспрессивно переговаривались через решетку, как в сцене из спектакля «Нотр-Дам де Пари».

[...]

Я вот тут подумала: почему мужчины и женщины по-разному друг друга воспринимают; точнее, почему они по-разному друг к другу относятся.
И вдруг я поняла, что мужчины относятся к женщинам синхронически, а женщины к мужчинам – диахронически.
Поэтому любовница мужчины для самого мужчины менее важна, чем для его постоянной женщины; соответственно, и любовник женщины для ее мужчины не так важен, как для нее самой.
И поэтому же для женщины важнее иметь постоянного мужчину на долгий срок, а для мужчины важнее иметь разных женщин, совпадающих с их представлениями об идеальной женщине на данный момент.
И поэтому для женщины важно знать, каким был их мужчина мальчиком, где он жил, каким он был, когда он был другим, но тем же; мужчины же воспринимают прошлое женщины как данность настоящего этой женщины; чаще всего оно мешает цельности их представлений, и они прошлого женщины избегают.
Поэтому женщины требуют от мужчин будущего, а мужчины от женщин – настоящего.

[…]

Я хочу написать о своей поездке в город Ладушкин в это воскресенье. С одной стороны, я знала, что там ничего нет, кроме леса. Но меня всегда это удивляло, что где-то может ничего не быть. Или вот — учишься новому делу и спрашиваешь учителя, а что будет, если сделать вот так? А учитель отвечает: «Ничего не будет». Как это — ничего?
В Ладушкине нет ничего, что было бы обязательным. Нет ничего общего для всех впервые смотрящих — кроме этой фразы «нет ничего». Но там есть восхищающий меня рельеф местности — холмы, деревья, река. Там наверняка очень красиво летом, в перетекающей зелени, во внезапных сменах фокусировки глаза, когда сквозь просвет в ветвях видишь впадину у реки. Река большая, сильная, совсем не ручей.
Там очень мало старых домов. Мало красивых домов и много заборов и собак. И мне там было очень тяжело находиться, потому что я быстро эмоционально устала.
Улицы извилистые, повороты стали казаться случайными, и я почувствовала прилив сил, когда вышла на улицу Степную — самую, наверное, упорядоченную; улица оказалась тупиковой, заканчивающейся ЗАО «Ладушкинское», огромной территорией с пропускной системой, забором, с собственным проездом поездов за этот забор. Там, где проезд, на заборе написано «Таможенный контроль» на двух языках.
Я стала думать, отчего я устала, и оказалось вот что.
Все вещи там — как, наверное, и во многих других местах, но я впервые почувствовала это настолько сильно именно здесь, — производят ощущение случайности их существования именно в этом месте и в это время. Как будто их нашли не глядя, совместили, не слушая и не слыша. Апогеем был деревянный забор, длинный, метров пятьдесят, фактура которого не повторялась более пяти метров подряд. То доски крест-накрест, то вдруг прямо, то с перекладинами; то новые, то прогнившие, а где и вовсе завалившиеся вовнутрь. И дома — одна стена покрашенная, а другая побеленная, третья вообще из двух половинок.
В тот момент, когда я это осознала, я начала слышать мелодию вещей. Раньше мне не приходило в голову, что цвета и формы звучат. И что не может быть гармонии в звуке, например, при отсутствии гармонии в цвете и форме. И в этот момент я почувствовала себя в гудящей на разные голоса толпе вещей. Конечно же, гул сразу же — из-за данного ему имени — стал невыносимо отчетливым и стучащим, от него стало никуда не деться.
И я понимаю, что случайность вещей присуща не только Ладушкину, а многим очень местам и в нашей области, и в Латвии. Я не знаю, с чем это связано. Но это точно есть не везде.
…Я встретилась в Ладушкине с другом на автомобиле и благодаря ему побывала в удивительно красивом (не смотря на то, что новострой) деревянном храме Димитрия Солунского. Я зашла внутрь, службы не было, служители разбирали елку. Внутри очень уютно и хорошо и тепло от дерева и камня. Мы побывали на заливе и погуляли по лесу, попили кофе из купленного мною с утра термоса.
На обратном пути с остановки посреди леса в автобус сели молодые девушки — лет по пятнадцать, наверное; сели позади меня, и пришлось слушать их разговоры. Они, держа в руках планшеты (и посетовав на отсутствие вайфая), говорили о фотографии. Одна девушка говорила о том, что репортажные фотографии не надо обрабатывать в фотошопе. Совсем. Ни кадрировать, ни менять цвет, ничего вообще, потому что это разрушает точное видение, затрудняет передачу реальности, соприсутствия. Вторая же говорила, что даже репортажные фотографии надо теплить, иначе слишком холоден окружающий мир.

Продолжение следует.

 

Ирина Максимова
Родилась в 1980 в Риге. Живет в Калининграде. Книги стихов «Баблгамы обратно» (2005), «Имя имя» (2014). Стихи и малая проза опубликованы в сборниках и журналах. Организатор Международного литературного фестиваля «Слоwwwо».