Александр Попадин. С обратной стороны

Из цикла «Кнайпхофские вигилии»

Julius Hubner. Melusine

Julius Hubner. Melusine

 

Так как обратная сторона реальности отсюда напрямую не видна и дана нам в виде всяческих отражений и возвратных сигналов, то может статься, что некоторые вещи в ней существуют одновременно в нескольких версиях пребывания, равно как и некоторые сюжеты или их завершения. Причём неясно, известно ли нам точное число этих версий, или же их количество зависит только лишь от нашего усилия и оптики наблюдения?

 

Иссекновенье вод

…Светила, как жаркий блин, только вынутый из печки, полная луна, и сверкала грязь в русле реки, которую поразила катастрофа, мор – или что может поразить реку? Ничего не может, – но не в эту подлунную ночь, когда вся вода из реки ушла, обнажив блестящую золотом грязь и ил извечного дна.
Сверкала река не тем привычным блеском тёмной воды, всегда с радостию разбивающей любой огонь на тысячи мелких отблесков. Это блестело то, что никогда не видело прямого света, это мерцало тяжёлым жирным блеском речное дно. Ил и грязь, водоросли и корабли, заваленные на бок и воткнувшие друг в друга мачты, из коих кораблей повыпадали пьяные боцманы и храпели, лёжа на боку в грязи, за вычетом одного, по кличке Рама, который автоматически во сне изредка дудел в свою боцманскую дудку, свистая призрачных ночных матросов наверх. Рыба била хвостом в редких лужах меж островков сухопутного дна; торчал из ила чёрный топляк, и у Биржи, посреди русла, где смыкается Новый и Старый Прегель, лежал источник катастрофы, выпивший почти всю речную воду и оставивший несмелые ручьи, которые почти все текли к ней и низвергались и пропадали в её бездонной глотке. Редкой струе удавалось миновать сию участь и протечь дальше к порту, представлявшему собой кладбище кораблей, над которыми кружили встревоженные вороны да многоэтажная ругань объединённого судового состава 47 судов, средь которых выделялся особенно хриплый и витиеватый голос боцмана Рамы с голландского «Винкля»:

- Двенадцать сундуков покойника! Никогда такого не видывал! Клянусь, тот, кто это устроил, – если это будет человек, – лично от меня получит… – Далее его фантазия захлёбывалась в картинах мести и был слышен только клёкот навроде вороньего.
При спавшей воде у Кнайпхофа обнаружились четыре лапы, хвост и голова черепахи, которая мирно спала, опустив голову в самую крупную лужу Собачьей протоки, из каковой лужи на неё с ужасом, любовью и удивлением смотрела рыба-Лунь, смотрела и не могла налюбоваться.

Источник и причина катастрофы лежала недалеко от Биржи в глубокой яме, и неизвестно, сколько бы продолжалась сушь речная, если бы с Кнайпхофа не пришёл какой-то мужичок в парике и с тростью, сухо покашливающий и сильно ругающийся по латыни на лягушек и русалок, что пытались схватить его за фалды, штаны, цугундер и кожаный кошелёк. Он спустился в яму и вытащил Кнайпхофскую Длань из грязной воронки, предварительно закрыв нижний жерловый клапан и произнеся какие-то страшные слова на неведомом языке. Обтерев Длань специальною плащаницею, он бросил ту на растерзание трём русалкам, что тянули руки (они вцепились в плащаницу живо и сразу стали торговаться за обладание), а сам спрятал Длань в сидор, закинул его за спину и, кряхтя, что твой извозчик Юлиус с Хаберберга, которому, однако, сидеть на козлах приятнее всякой езды, посуху перебрался через груды плавника-топляка, через векового сома Ганса, что смотрел на него немолодыми глазами; через вздымающийся фрагмент какой-то огромной змеи или дракона лаокооновской конструкции, торчащего из грязного дна и опадающего и наливающегося силою под скользкой чешуёй, – по всем тем чудесам, что, без сомнения, таятся в глубине речной и скрыты навек от взоров сухопутных, и лишь один раз в эпоху югу они открываются для всеобщего обозрения. Правда, некому было обозревать богатство тайн и затопленных старых клятв, так как все заняты своими делами и нет дела до других… – перебрался на Юнкергартен, вскарабкался на берег, на набережную, и через Прегельскую арку вошёл в город. Свернув за угол, он пробрался через чёрный вход в здание ратуши, мимо спящего сторожа, мимо ремонта, завалившего всю ратушу снизу доверху энтропией, нашёл сейф-шкап Шрёдингера, открыл его пальцем и, положив внутрь Длань, ещё влажную от происшествий, сказал назидательно Гансу Сагану, что смотрел на него с деревянной резьбы шкапа Шрёдингера:

- А ты куда смотришь? – и строгою сухонькою рукою дал древнему герою подзатыльник.

Сделавши так, он закрыл дверцу шкапа, прокрался мимо ремонта, мимо шевелящегося от просыпа сторожа, вышел на улицу и, дойдя до дома № 32 по Магистерштрассе, пропал из нашего вида, так как не дело рассказчика лезть в частную жизнь, пусть даже такого интересного, человека.

А в это время лишённая бездонной воронки Длани река понемногу оживала. Ручьи, струящиеся внизу расселин и оврагов, стали понемногу набухать, полниться, и уже к утру, к тому самому времени, когда обычно просыпается молочник, пекарь и студенческий сосед Трефузис, – к этому часу она почти вернула свои прекрасные формы. Лишь помятые борта судов да порванные и испачканные грязью паруса указывали на ночную ката-строфу, которая на счастье всех обернулась приключением, породившим впоследствии множество слухов и, впоследствии, трактат возмужавшего Ансельма «Об метафизической воронке, природе русалок и их способе жить».
 

***

Наутро все три города говорили о странном урагане, который выпил всю воду из реки и унёс её на вершину горы Арарат; правда, некоторые суеверные полагали, что с Ломзе пришёл разбуженный-таки человеческими грехами Ий, или иначе Уй, и выпил всю воду в назидание, ну и чтобы напиться после долгой и тяжёлой битвы огненного дракона с паучьим племенем, причём племя амбер-троллей было на стороне дракона, – а после, утолившись и устав, уснул у Биржи, забылся.

А когда река постепенно наполнила русло и подняло воды свои, повернув корабли мачтами вверх, то его, спящего, отнесло вниз по течению к заливу, и там он и сгинул. То ли потерялся в болтах Бальги, где его проглотил огромный Гусь; то ли течение унесло его в открытое море, которое никому не удавалось выпить хоть чаркою, хоть решетом, только одному софисту, говорят, удалось, но никто не мог ответить – что же это такое – софист?

Кнайпхофский рынок про ночное чудо говорил, что поразила реку странная болезнь: ходили по Прегелю стоячие огромные волны и показывалось изредка тело чешуйчатой змеи иль дракона, который повалил множество кораблей и запутал оснастку парусов. И ещё, – говорили кнайпхофские, скашивая глаза к носу от избытка правды, поразившей их воображение, – что скоро этот дракон проникнет в подземелья Королевской горы и вынет меч, что воткнул в её чрево давным-давно Великий магистр Поппо фон Остерна. Альтштадсткие же… впрочем, пересказывать рыночные слухи – что слушать звон медной посуды в телеге, едущей на ярмарку.

Но лучше всех выразился по ночному поводу боцман Рама, посетивший ввечеру голландский трактир.
- Что бы это ни было, – сказал он, опрокинув в себя первую чарку фирменного медового вина, – и какое бы количество свидетелей про это ни скажет, – никто никогда не поверит, что кто-то смог выпить реку. Но нам-то без разницы – пусть не верят! Правда? – Сидящая рядом с ним русалка, скинувшая от потрясений хвост, скромно потупила взор и чуть приподняла левую бровь (это, видимо, означало на их русалочьем языке полное согласие с говорящим) – и слегка пригубила подкрашенными губами свой бокал.
 

Архивариус и Длань

Рассвет золотил шпиль Королевского замка, но утро всё не решалось наступать и медлило, медлило, будто какая-то небесная канцелярия заснула и не подала вовремя сигнала рассветать – между волком и петухом много может уместиться времён!

Неспокойно было на реке, ходили по ней безветренные волны, будто кто-то подводный рыскал и не мог найти пропажу; качались спящие баркасы рыбаков у Рыбного рынка, а напротив, на острове, под кустом бузины, лежала на берегу Кнайпхофская Длань. Волна мелко плескалась рядом, иногда вливая в её раструб струйку, и никак не могла её наполнить, будто бы вся река могла уместиться в Длани, со своими баржами и пароходами, парусами и русалками, моряками, кабаками, камышами – Прегель-Прегель! Замедленный рассвет заполнял собою воздух, пустой от необычного беззвучия, в котором были слышны крики рыбаков, идущих сверху по течению с Куршского залива на лодках, полных рыбы. Они вставали по своим часам и не могли слышать тишины, поразившей Кнайпхоф. И в этот час безвременья и в минуту безвечности кусты раздвинулись, и на берег Кнайпхофа выглянул архивариус Саламгорст.

- Так вот ты где, голубушка! – сказал он Длани. Присев на корточки (он был без парика, а одежда его была в беспорядке, какой, наверное, бывает у короля, когда его внезапно навещает тёща), он задвинул нижний клапан раструба Длани, деловито сполоснул голубушку (это только показалось ему, что из воды на него взглянули очи и мелькнула тонкая бледная рука, – или?..) и, стряхнув с неё капли, замотал в тряпку и сунул в мешок. Оглянувшись, архивариус просочился в закоулок меж домами и через минуту уже открывал боковой вход в Кафедральный собор.

Пройдя тёмными коридорами, он поднялся по узкой винтовой лестнице к помещению библиотеки Валленродов. Перед дверью Саламгорст ещё раз оглянулся, будто в тесном коридоре со стрельчатым потолком кто-то мог быть, кроме него, – и вошёл в библиотеку.

Пахло свечами, пылью и вековыми загадками. Сквозь витраж сочился жидкий квант. Зажегши свечу, архивариус поставил её на стол, за которым недавно читал латынь студент Ансельм, переместил туда же горшок, стоявший на полке, поднял его крышку и заглянул внутрь. В горшке сидела и смотрела на него пристально лягушка; корона на её голове освещала горшок изнутри. В этом свете архивариус, подсвеченный от ноздрей, переменился лицом и выглядел в точности, как выглядят студиозусы, в первый раз по ошибке создавшие гомункулуса и не знающие, что теперь с ним делать. Библиотечный паук по кличке Фридрих, сидящий с незапамятных времён в углу и являющийся бессловесным свидетелем библиотечной жизни, в предощущении чего-то страшного перебежал за глобусы, за самый дальний стеллаж и спрятался между «Le rozier des guerres» и томом ботанического описания трав и мандрагор. Мышь, третий день в редакторском порыве грызущая старинный талмуд, оторвалась от своего занятия, прислушалась к музыке Сфер, а после шмыгнула в свою норку в углу библиотеки. Огромная декоративная змея потупила свои глаза из агата и не сдвинулась с места, но постаралась выглядеть маленькой. Преображённый архивариус улыбнулся лягушке и, не отрывая от неё взгляда, вынул из мешка Длань, размотал и выкинул тряпку, отворил нижний клапан и надел Длань на правую руку. Лягушка открыла рот, будто желая что-то сказать.

- Теперь осталось найти того, кто тебя правильно поцелует! – с этими словами архивариус сунул Длань в горшок, дотянулся до лягушки и снял с неё корону, чем изумил её страшно: она запрыгала в горшке, не находя себе места. Далее произошло совсем уж невообразимое: когда архивариус стал вытаскивать Длань с добычею наружу, днище горшка потянулось за ним, и, вынув вожделенную светящуюся корону, архивариус обнаружил, что невзначай вывернул горшок наизнанку, причём каким-то неведомым способом горшок превратился в подобие бутыли, горлышко которой воткнуто в саму себя. Лягушка теперь прыгала вокруг бутыли, пытаясь заскочить внутрь, и даже заскакивала в горлышко, но снова непостижимым образом оказывалась снаружи. Понаблюдав за танцем земноводной, архивариус в удивлении покачал головой, поставил бутылку на полку заместо горшка, спрятал Длань назад в мешок, взял корону и, держа её над собою в качестве светильника, подошёл к одному из стеллажей и сдвинул его в сторону. За ним оказалась маленькая дверь. Отворив её, архивариус с поднятой рукою очутился в часовой башне.

Странно и гулко было в ней. Тёмное молчание и эхо царили здесь, и только лишь малая толика ожиданья иной звуковой плотности выдавало неправильный ход вещей. Всё пространство башни, обычно заполненное близким присутствием колокольного звона, поверх которого тикал часовой механизм, нынче пахло бесполезным металлом; сверху шуршали голуби, а снизу дул сквозняк. Архивариус Саламгорст в свете короны поднялся по деревянной стропильной лестнице, и на площадке с часовым механизмом и изнанкой трёх уличных циферблатов, напоминающих круглые карты неведомой планеты, сделал остановку. Опустив мешок на дощатый пол, он осветил короною неработающий механизм. Затем покачал головою, продел руку сквозь корону, превратив её во временный браслет, и двумя руками отринул какой-то рычаг, повернул зубчатое колесо, разобрал фрагмент часов на части. Извлекши деталь, по форме разительно напоминающую корону, что болталась сейчас у него на рукаве, он рассмотрел её поближе, просвистел мотив «Анхен из Тарау» и упрятал её в мешок. Затем снял с руки корону, вставил на место вынутой детали и полюбовался делом рук своих. Корона изнутри подсвечивала весь механизм и даже будто заражала соприкасающиеся с нею детали: они тоже светились, правда, не так сильно, как «деталь», отобранная у лягушки. Полюбовавшись и сказав сам себе: «Ай, да молодец!» – архивариус Саламгорст выглянул в маленькое слуховое окошко башни. Снаружи ночь, которой давно пора было закончиться, никак не могла это сделать и смениться рассветом, которому давно пора было начаться. «Примерно шесть утра», – сказал опять сам себе архивариус. Подхватив специальный рычаг, что лежал на полу возле изнанки одной из «карт», он перевёл застывшие стрелки на без пятнадцати шесть на всех трёх циферблатах, а затем крутанул маховик часового механизма, оживляя зубчатую передачу.

Вмиг затикали маховички, задвигались шестерёнки, огромное тело часов ожило. Покачав ещё раз удовлетворительно головой, архивариус вытянул из мешка сильно помятый парик, шляпу и, частично облачившись в дневной свой облик, схватил мешок под мышку и стал наощупь спускаться по лестнице. У него было меньше пятнадцати минут, чтобы покинуть башню, которая вскоре заполнится снизу доверху раскатистым звуком, от которого впору оглохнуть, – а ещё нужно было успеть вернуть Длань в сейф-шкап Шрёдингера.

Вернувшись в библиотеку, архивариус запер за собою дверцу, задвинул стеллаж и воззрился на лягушку, что сидела с надутым от обиды горлом на столе возле свечи. Похоже, она настолько привыкла к короне, что не понимала, что теперь делать – как жить! – без неё. Немного подумав, архивариус осторожно перенёс лягушку в карман своего кафтана, закинул мешок за плечо, и со свечою в руке пустился в обратный путь.

Через несколько минут он выглянул из кустов бузины на том месте, где давеча подобрал Длань. На том берегу, в Альтштадте, торговки уже расставляли прилавки, баркасы причаливали к стенке, и было видно, как заработал подъёмный механизм Деревянного моста, опуская поднятый на ночь пролёт. Убедившись, что никому нет дела до него, архивариус Саламгорст осторожно достал из кармана помятую лягушку и пустил её к воде. Она тотчас прыгнула в реку, сделала круг и вновь выползла на берег, только лишь для того, наверное, чтобы вопросительно уставиться на архивариуса.

- Ты уж как-нибудь сама дальше, – сказал Саламгорст, улыбаясь. – Всё, знаешь ли, поменялось… – и с этими словами скрылся в бузине. Лягушка сидела на берегу с величавым видом, но никто в этот утренний час не замечал её, прежде царственную, – все шли мимо по утренним делам своим. И муравей, несущий заботливую соломинку, и утренние гимназисты, шедшие по Кузнечному мосту, в глазах которых ещё стоял сон, а во сне – …впрочем, все мы знаем, что стоит во снах гимназистов летним утром; шли торговки на рынок, – никто не видел лежащую под бузиной лягушку. Может, русалки видели, так кто ж их знает, этих русалок, что они видели и что у них на уме?

Чуть погодя на башне Кафедрального собора ударил утренний колокол.

 

 

Александр Попадин

Родился в 1964 г. в Калининграде. Автор книг «Прогулки по Калининграду» и «Местное время 20:10». Редактор нескольких литературно-художественных альманахов. В последнее время – вольноопределяющийся в Philosophorum Kneiphof.

 

Leave a Reply