Виктор Лебидь. Воспоминания Шуры и о Шуре. Начало

 

От редактора

Эти тексты не назовёшь художествами, это не беллетристика, а документ. Их написал в 2005 году старший механик плавдока судостроительного завода «Янтарь» (Калининград) – по памяти, со слов своей любимой супруги, умершей семью годами ранее. Сегодня мы публикуем первую их часть. Окончание следует.

 

От автора

Память о людях и событиях или хранится в головах живущих, или передаётся другим лицам, или записывается, или уходит в небытие. Чтобы сохранить в памяти, хоть немного, о моей жене Шуре – Лебедь (Перовой) Александре Кузьминичне, я сделаю небольшие заметки.

В основном, всё, о чём я хочу написать, рассказано Шурой. Они имела хорошую память и умела образно рассказывать. Запишу я лишь то, что касается Шуры и её родственников.

Родилась она и провела детство, бегая босиком в глубокой пыли улиц, в селе Берёзовке, в крестьянской семье. Широкий лог с пологими, а местами обрывистыми спусками, впадающими в него ярами, делит село пополам. Когда-то лог перегородили высокой насыпью – образовался пруд. Глубокий, извилистый, местами широкий, рыбный.

Вокруг – степи с лучшим чернозёмом России, лежащим толстым слоем. На выставку в Париж отвезли местный чернозём как эталон.

Сказывается близость Украины: в селе много украинцев, а раньше вообще по одну сторону лога жили украинцы, а по другую – русские. Жители говорят с украинским говором, в языке употребляется много украинских слов.

Недалеко от села есть и леса: общий, запущенный, и «панский», ухоженный, чистый, красивый. Когда-то он принадлежал богатому помещику Кулешову.

В царские времена, до 1917 года, местные относились к Харьковской губернии, потом – Курской, а затем Белгородской области.

Шура (крайняя слева) с дедом Егором, тёткой Машкой и мамой Степанидой

Шура (крайняя справа) с дедом Егором, тёткой Машкой и мамой Степанидой

 

В БЕРЁЗОВКЕ. ПЕРОВЫ

(сороковые-девяностые годы)

 

Бабка

Третий месяц продолжаются тяжёлые бои на востоке от Берёзовки. Немцы в селе хоронят убитых, раненых отправляют в госпиталь.

В наш двор въезжает повозка. На ней лежат и сидят раненые немцы. Возница, немец, на ломаном русском кричит в дверь:

- Бабка, выходи лечить дойче зольдатен!

В завязанном под подбородком темном платке, кофте, юбке до пят выходит бабка Лизавета. Крестится, что-то шепчет, дотрагивается рукой – и так ненадолго задерживается на каждом солдате. Снова крестится. Солдат увозят.

Немцы знали: бабка умеет останавливать кровотечение.

 

Кожа

Ваня умел чинить и даже шить обувь, она же из-за старости рвалась часто. «А на Шурке вообще горит», – говорила мама.

Нужна кожа, а её нет. Шкуры зарезанных домашних животных нужно сдавать государству. Не сдашь – посадят.

Зарезали телёнка. Соседям сказали, что Алёнке на хутор отдали, иначе донесут. Шкуру посолили и отнесли на хутор, Алёнке, та умела её «чинить» – превращать в кожу.

Кожа готова. Хорошо стало Ване, есть из чего заплаты делать.

 

Пасха

Пасха. Дорога на кладбище.

С самого утра Богдан сел у дороги, положил перед собой картуз.

Народ идёт поминать близких. «Христос воскресе», – говорит всем Богдан. А люди ему в картуз кладут крашеные яйца, кусочки пасхи, сальце, конфетки, печенье.

Полный картуз наложили. Всех помянул Богдан.

 

Колоски

Вечер. Окончены работы. Мама стелет посреди комнаты тряпицу и ссыпает на неё зерно, добытое за день.

Мама в карманах и бутылке из-под молока, которое брала на обед, принесла. Я и Надя намяли из колосков, собранных на скошенном поле. Довольные.

- Дня на три зимой хватит, – говорит мама. – Молодцы, много колосков сегодня насобирали.

- Завтра ещё больше соберём! – отвечаем.

Если объездчик торбочки не поотбирает.

 

Имущество

Пришёл уполномоченный с комиссией описывать имущество за неуплату налогов. Единственную ценную в доме вещь – хром на сапоги, с довоенного времени хранился, – мы спрятали.

- Повесила на шею, а налог не платишь! – Уполномоченный пытается дотянуться до иконки, висящей на ниточке у мамы на шее.

- Не тронь! Ты её туды не вешал! – отвечает мама.

Ушли ни с чем, описывать нечего.

 

Богдан

На корточках, подперев спиной стену хаты, сидит Богдан. Большим и указательными пальцами правой руки держит самокрутку. Лицо багровое. Страдальческое.

Из сеней выходит мама. Посмотрела в сторону Богдана и молча вернулась в дом.

Через минуту выходит – со стаканом самогона в руке. Подаёт Богдану. Тот выпивает, вытирает рот ладонью. «Спасибо», – говорит, и направляется к калитке. На работу.

 

Петух

На заборе сидит петух. Красавец. Красно-бордовые перья. Большой хвост. Красный шишковатый гребень. Большие серёжки. А поёт – громче всех в округе. Хозяин немалой куриной семьи.

Но драчун! Как только кто выходит из дверей, он снимается, подлетает и больно клюёт – в голову или ноги.

Терпела его мама, пока внуки не приехали. Наваристый борщ получился. А петуха пришлось нового заводить.

 

Самогон

Рассказывает тётка Алёнка Богданиха:

- Куды ни спрячу самогонку, проклятый Богдан везде найдёт.

Богдан сидит рядом, посмеивается.

- Прятала бутылёк на чердаке – нашёл, на огороде – нашёл, в стогу – нашёл. Посадила в гнездо для вывода цыплят квочку. Гнездо в сарае. Дай, думаю, бутылёк под квочкой спрячу – не найдёт! Вырыла ямку, поставила туды самогонку, надвинула гнездо с квочкой. Посматриваю через день – бутылёк на месте… А тут слышу: квочка кудахчет. Ласка, думаю, ещё съест её. В сарай. А там Богданюка – отодвинул гнездо, нагнулся и через трубочку самогон тянет. Богданюка проклятый, кричу, не тронь, это на именины! Он из сарая, а я к бутыльку. Гляжу – половины нет, не раз уж сосал, проклятый… Куды прятать самогон – ума не приложу.

 

Плен

Дед Егор:

- Впервые я поспал на белых простынях в Австрии, у своей хозяйки, когда был в плену. Муж её на фронте был, а она влюбилась в меня. Я её даже бил. Молчала.

Кому-то плен – беда, а кому-то – малина.

Дед был писаный красавец.

 

Пост

- Мне сорок, маме под семьдесят, – рассказывает Шура. – С утра пошли копать огород: низ огорода у нас имеет большой склон, и трактористы отказываются там пахать – боятся перевернуться.

Копаем час, копаем два. Я мокрая, раскрасневшаяся, уставшая.

«Мама, – говорю, – пойдём отдохнём, я устала, сил нет».

«Плевок скопали, а ты уж устала», – отвечает она.

Я ушла, а мама пришла к обеду.

«Устала?» – спрашиваю. «Неа», – отвечает.

На завтрак у мамы был хлеб, картошка и солёный огурец, помащённые подсолнечным маслом. Был пост.

 

Смертушка

У бабы Анисьи образовалась болячка на ноге. Лечат, мажут то тем, то сем, – не помогает. Бабе под восемьдесят. «Смертушка ты моя», – сидит, кивает на болячку.

…Через несколько лет баба Анисья померла от гангрены той ноги.

 

Телёнок

Решили зарезать телёнка. Делали это в сарае – там, где корова стоит, подальше от людских глаз. Заходит Шура в сарай после случившегося. На полу, на сене лежит зарезанный телёнок. Корова смотрит туда, низко опустила голову, вздыхает, из её больших глаз текут слёзы.

 

Тётка Машка

После войны до 1955 года в колхозе работали на трудодни. Отработал день – трудодень, а то и меньше, нормы были высокими. Целый день, не разгибаясь, надо было полоть свёклу, чтобы начислили трудодень.

Выращенный урожай зерна, свёклы сдавали в госпоставку. Вывозили почти всё государству. Глубокой осенью остатки делили на трудодни. Получалось негусто – по 100-150 граммов на трудодень.

Зато необходимо было выработать «минимум» – 360 трудодней в год. Не выработаешь – под суд. Работу в колхозе не бросишь, никуда не уедешь, так как паспортов не давали…

Тётку Машку в 1948 году прихватил геморрой. Болезнь позорная для сельской неграмотной женщины. Никому не рассказать, что и как. Лекарств нет. Кровотечение усиливается, боли невыносимые – тётка слабеет, стала худой, бледной, еле ходит. А председатель и бригадир требуют каждый день на работу, геморрой за болезнь не признают.

К концу года «минимум» тётка Машка не выработала. Судили. Дали три года. Пока была в тюрьме, её муж Егор женился на другой. Отсидев три года, возвратилась. А вскоре и Егор вернулся домой. Простила его, приняла.

В тюрьме тётка Машка не ожесточилась и до конца своих дней оставалась душевнейшим человеком, всем делала добро.

 

Буран

В Берёзовке была школа, где дети учились только до восьмого класса. Потом надо было учиться в Красной Яруге.

- Начала учиться там и я, – рассказывает Шура. – Целую неделю мы в школе, и учились, и еду готовили, и спали. А в субботу, после обеда, отправлялись домой, в любую погоду, хотя идти было не близко – двадцать километров. Но были молоды, скучали за домом, за мамой, да и продуктов надо было набрать на неделю.

Дело было в конце декабря. Вышли мы домой втроём: две девочки и мальчик. А другие три мальчика из нашего села задержались – сказали, что позже нас догонят.

Идём. Вскоре начало темнеть. Пошёл снег, поднялся ветер. Началась вьюга, буран. Мороз усиливался. Продувает насквозь. Снег слепит глаза, ничего не видно.

Чтобы не заблудиться, мы держались края посадки. Наклонялись почти до земли, падая, мы шли вперёд. Казалось, не будет конца этой дороге, мы боялись, что заблудились. Но шли, шли и шли.

Наконец добрались до села, а потом и до своих хат. Было очень поздно, но мама не спала, зажжённую лампу поставила на окно, молилась за меня. Такого бурана она не помнила.

А те трое ребят домой не пришли. Утром их родители приходили расспрашивать, где их дети. Мы не знали.

Когда поутихло, их пошли искать. Искали два дня. Нашли замёрзшими, далеко в стороне от нашего пути. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, прислонившись к стене в заброшенном, без крыши, окон и дверей сарайчике.

Был 1955 год.

 

На току

Июль. В огороде скосили рожь, связали в снопы и снесли во двор. Надо обмолачивать.

Посреди двора выбрали ровное место, тяпками до земли сняли траву, подмели веником, полили водой, потрамбовали. Высохло – ещё раз полили и потрамбовали. Получился ток. Здесь будут обмолачивать рожь.

Утром мама поймала и зарезала курицу: молотильщиков надо хорошо покормить. Ошпарили её кипятком и ощипали. Шура начала варить борщ.

Пришли дед Егор и тётка Алёнка Богданиха. Вынесли три цепа. Отполированные работой, их большое и маленькое древка блестят. Между собой соединены кожей. Дед Егор осмотрел цепы: хороши!

Положили на ток и развязали два снопа ржи. Мама, дед Егор и тётка Алёнка встали вокруг ржи, в руках – длинные древки цепов.

- И… – протяжно крикнул дед Егор. И, описав в воздухе дугу, короткое древко его цепа падает на рожь. За ним – мамино, затем – тётки Алёнки.

И закружилось, застучала мельница из трёх цепов. Казалось, вот-вот они зацепятся, ударятся друг о друга. Но нет! Всё быстрее в воздухе мелькали древки цепов, всё ритмичнее становились удары, всё довольнее были лица молотильщиков. Не останавливаясь, они постепенно передвигались по кругу, меняя места.

Периодически, не теряя ритма, дед Егор залихватски поддевал рожь сбоку, переворачивал её. Солома становилась всё мельче, росло количество зерна.

А молотильщики, войдя в азарт, всё ритмичней создавали музыку обмолота. На лицах улыбки и радость от работы. Раздаются выкрики: «Эх, ах, ух, ах, так!» Кажется, это в цирке выступают артисты. Перед глазами были не семидесятилетние, а двадцатилетние.

Какое удовольствие наблюдать за радостным трудом!

К обеду молотьбу закончили. Все довольны, рожь уродила хорошо, зерна много, солому с удовольствием поест корова.

Наваристый борщ и бутылка самогона на столе. Обед.

 

Тепло

Пришёл холодный январь 1968 года. Морозы весь месяц держались под тридцать. Мама позатыкала соломой и тряпками все щели в сарае, дверь завесила старым одеялом, но там всё равно стоял холод. Куры, накуклившись, тесно сидели на жёрдочках и не неслись.

А Лена (дочка Виктора и Шуры. – Прим. ред.) любила варёные яйца и всё просила дать ей яйцо. А его нет.

Разве в селе утаишь что? Узнали соседские бабульки, что внучка Стенички любит яички, а куры у неё не несутся. Надо выручать. И вот почти каждый вечер приходит с яйцом – то одна бабка, то другая, то третья. Им хочется и добро сделать, а больше всего – отогреть свою душу с маленьким дитём. Подержать его тёпленькое маленькое тельце на руках, погладить по головке, положить в свои натруженные руки его пухленькие ручки, потереть розовые пальчики, услышать и увидеть радость от принесённого яйца.

Когда это дождёшься своих детей и внуков, разъехавшихся по разным харьковам! Бывает, годами их ждёшь, всё на дорогу смотришь – не едут ли, не идут ли?

Вот и спешат по вечерам бабки к Стеничке и её внучке. Хорошо им у них. Тепло.

Leave a Reply