Екатерина Ткачёва. Неваляшка

Начало повести «Рано или поздно»

 

Стена

Помню первую разрушенную стену.

Шестой класс, вторая смена. До самого звонка на урок мы, словно табун диких лошадей, в нетерпении топчемся в подземелье. Здесь, в раздевалке, мы вешаем на крючки себя настоящих, пёстрых и ярких, и превращаемся в тревожно гудящую коричнево-синюю массу. В школе нас учат быть одинаковыми.
В тот день мы стояли у подножия широкой и высокой лестницы и смотрели наверх с такой ненавистью, на которую только были способны. Сверху же, с лестницы на нас самодовольно взирали одетые в парадную форму ученики дежурного класса. Сегодня они – господа, надзирающие за бушующей живой массой, а мы – чернь, смиренно и угрюмо ждущая разрешения подняться. Каждый из нас бывал и в той, и в другой роли.
Мы стояли и, толкаясь, передавали друг другу энергию протеста. Внезапно мы стали раскачиваться в такт одним нам слышимой мелодии и совершенно неожиданно, безо всякой команды, ринулись рушить живую стену. Мы попёрли на дежурных, выставив вперёд крутолобые упрямые головы. Несчастные, не успевшие отскочить в сторону, полегли под нашим натиском, мы шли по детям, как по трупам врагов и влились в лоно школы вольной победоносной рекой. Это был наш День Победы.
Никогда больше школьное начальство не выставляло живую стену.

Наше поколение называют потерянным – потому, наверное, что слишком рано мы потеряли государство, но такое сиротство мы восприняли как самый шикарный подарок. Ещё бы! Нам в руки упали бразды правления собственной жизнью! Государство капитулировало, родители выживали и отчаянно искали новую точку опоры, а мы… Мы хотели жить сквозь эту реальность, не замечая её, как сами себе на душу положим.

Это было непросто, иногда казалось, будто время выскальзывает у нас из-под ног. Мы шатались, пытаясь устоять, падали навзничь, ударяясь затылками, но снова вставали.

«У берега лёд – сажай вертолёт,
Нам некуда сесть, попробуем здесь,
На куче имён, под шорох знамён,
На тонкую сеть прозрачных времён».

Да, было некуда сесть, но мы попробовали – здесь. Двор заменял нам дом и родителей, он был для нас спасением и утешением, а мы относились к нему, как к доброму бессловесному животному, которое дарит доброту и любовь, а взамен просит бережного отношения к себе и занесения в Красную книгу. Мы зависали на тощих протёртых скамейках до тех пор, пока день, споткнувшись, не падал с крутого утёса в тёмную яму ночного равнодушия. Кто-то читал книжки, кто-то резался в картишки, рядом всегда стоял дышащий на ладан магнитофон, из нутра которого рвался на свободу Егор Летов. Неприкаянные, мы слетались на его остервенелый замогильный голос, голос злой и неистовый, а нам только такой и нужен был. Летов пел так, будто стоял против собственной смерти и каждую секунду доказывал, что жив. Стоя у последнего обрыва, он кричал смерти в лицо свои песни, а за его спиной толпились мы, миллионы бездомных душ, и он не мог отойти ни на сантиметр; и не мог замолчать: это означало бы покинуть нас, молчание в его случае равнялось бы массовым убийствам.
«На любое моё движение ваша реакция предусмотрена: в лучшем случае – равнодушие, в худшем случае – патология». Это эпиграф к истории о моём детстве. Извините, дорогие родители, если вам обидно такое слышать.

Однако неплохо бы мне представиться. Хороший вопрос – кто я? О себе я не знаю ровным счётом ничего, кроме того, что зовут меня

Катя

А все прочие сведения о себе прошу считать недействительными.
Дело в том, что с тринадцати я стала забывать, кто я есть. Я будто покидала человеческое тело и «вспоминала» себя то бабочкой, то папоротником, то деревом. Причём до такой степени достоверно, что чувствовала, как по моему стволу текут соки, как всё глубже в землю вонзаются корни, как ломаются руки-ветки от яростного ветра. Было страшно от того, что я не понимала, как остановить это превращение. Я пыталась убедить себя, что я – девочка, учусь в школе, но сознание не принимало этих характеристик. Если «воспоминание» заставало меня на улице, я, чтобы сбросить с себя этот морок, начинала бежать – неважно куда, лишь бы быстрее. Но потом превращения стали происходить на уроках, в переполненном автобусе, в магазинной очереди – там, откуда не сбежишь. Возвращения в Катю происходили сами собой, но этот страх остаться в заключении дерева навсегда…

До пяти лет мне удавалось обманывать маму, изображая обычного ребенка – говорящие куклы, солнечные краски, самокат без тормозов. Но очевидного не скроешь! И однажды началось…
- Мам, найди меня! – кричала я, когда мы возвращались из детского сада, и сию же секунду исчезала.
Мама оборачивалась и, видя пустое место, начинала бегать, заглядывая под стоящие машины. А когда я появлялась – откуда ни возьмись, – она трясла меня за плечи, пытаясь выяснить место моего убежища.
- Да там! – я честно пыталась показать его маме, однако она не понимала. Или делала вид.
За углом Вселенной. Я просто заходила за угол Вселенной, видимый одной мне, а потом выходила. Всё просто, но как это объяснить?
После очередных пряток мама, нахмурившись, крепко брала меня за руку и дальше шла молча. И дома мне больше доставалось тишины, чем маминых слов – ласковых или грубых, неважно. Она всегда так сосредоточенно молчала, будто пыталась решить непосильную для её разума задачу.
Мне же ничего не оставалось, кроме как развивать свои странности.

И вот как я это делала. Представьте себе такую сцену: шесть вечера, мама приходит за мной в сад, а воспитательница, подозрительно взглянув на неё, отвечает:
- Так Катю же забрали! И давно.
- Кто? – задохнулась мама от ужаса. – Кто мог её забрать?!
- Женщина, не делайте из меня идиотку: я своими глазами видела, как вашу Катю уводили родители! – строго, будто отчитывая описавшегося во время дневного сна ребенка, отчеканила воспитательница.
От этих слов мать и вовсе оторопела:
- Родители?! А я тогда кто?
- Это уж вы сами решайте, – пожала плечами воспитательница. – Когда они пришли, Катя просто запрыгала от радости. И закричала: «Ура, мама, папа! Наконец-то!» Мы ещё в окно посмотрели, как они её за руки через лужи переносили. Да вы не переживайте, найдётся, всё будет хорошо, - закончила воспитательница и ушла в группу.
- А они случайно адреса своего не оставили? – крикнула мама ей вдогонку, но вопрос глухо ударился о закрытую дверь.
Однако через несколько минут воспитательница вновь предстала перед мамой и, приняв задумчивый вид, потекла речью:
- Мне кажется, я знаю причину исчезновения вашей дочери. Я, конечно, могу ошибаться, но ваша Катя… Как бы это сказать, чтобы вас не обидеть… Она весьма смышлёная девочка, но… Она не до конца с нами – вы понимаете, о чём я? Она не вполне принадлежит нашему миру, ей порой открываются такие тайны, о существовании которых мы с вами не имеем и малейшего представления.
- Да-да, продолжайте, – сказала мама воспитательнице, пристально глядя ей в глаза.
- Так вот, сегодня мы с детьми, собираясь на прогулку, решили поиграть – каждый «превращался» в того зверька, который нарисован на его шкафчике, – она мягко улыбалась, чувствуя превосходство над соперницей. – У кого изображён дельфин, одевается быстро-быстро: ведь он поплывёт спасать утопающих! У кого киска, у того движения плавные, мягкие. У кого тигрёнок…
- Хватит! – крикнула мама. – Достаточно с меня вашего карнавала!
Она решительно подошла к моему шкафчику и наткнулась на тусклый взгляд куклы-неваляшки. Мама слегка покачнулась от озарившей её догадки.

- Вы знаете, что Катя может всерьёз воспринять ваши шуточки?!

- Знаем! – радостно кивнула воспитательница. – Ведь ваша Катя…Да что там, ведь я уже говорила. А впрочем, вы и сами, женщина, вполне хороши. И вы об этом прекрасно знаете!
При этих словах воспитательница неожиданно рассмеялась – громко, грубо, будто бы угрожая маме, и на глазах превратилась в девочку, быстро скользнувшую в дверь.
Не дожидаясь её появления в третий раз, мама со всех ног бросилась домой. С размаху распахнув входную дверь, она в сапогах прошла по коридору и, надсадно дыша, остановилась на пороге комнаты.
Кукла-неваляшка стояла на диване и, слегка покачиваясь, стонала, словно из нутра её рвалось нечто, невыразимое словами, но причиняющее острую боль. Мама застыла на пороге, прикрыв рот ладонью: она боялась неожиданным вскриком спугнуть моё возвращение.
Когда всё закончилось, я села на диване. Голова взрывалась от дикой боли. Я абсолютно ничего не помнила и не понимала – ни того, как сумела превратиться в неваляшку, ни того, каким образом вернулась обратно в девочку. Мама подошла ко мне и сильно тряхнула за плечи.
Я сонно посмотрела на неё и с трудом выдавила из себя:
- Мам, можно я спать пойду, а?
И, не дожидаясь ответа, поковыляла к кровати.
- Кто забрал тебя из сада? - кричала мама. – Почему ты ушла с чужими людьми?!
Я остановилась и недоумённо поглядела на неё:
- Ну, мам, ты даёшь…. Зачем ты спрашиваешь? Прекрасно ведь знаешь, кто меня забрал…

После этих слов мама замолчала, и надолго. Она сидела на диване и смотрела в пол. Она чувствовала, что терпит сокрушительное поражение.
Тем временем я разделась, аккуратно сложила одежду на стуле у кровати и неожиданно для себя самой спросила:
- Мам, а кем я была до своего рождения?
Мама ответила быстро, не раздумывая, будто знала, что я спрошу именно об этом:
- Сама вспомнишь – если захочешь.
Будто бросила вызов сопернику, равному по силе.
И это – всё. И снова ворота рта – на чугунный замок, и никаких, никаких…

Всю эту историю я узнала от мамы совсем недавно.

 

 

Екатерина Ткачёва

Родилась в Калининграде в 1979. Журналист. Автор книги рассказов «Лекарство от сновидений». Произведения также опубликованы в журнале «Октябрь» (2007, № 5) и антологии «Дети бездомных ночей». Стипендиат Министерства культуры Российской Федерации (2007).

Leave a Reply