Станислав Баранчак. Жёлтый дым, чёрный снег

 

На одном дыхании

 

На одном дыхании, одной скобкой дыхания, закрывающей фразу,

одними скобками рёбер вокруг сердца,

сжимающегося, словно кулак, словно невод

вокруг скользких рыб выдоха, на одном дыхании

закрыть всё и закрыться во всём, одной

вёрткой стружкой пламени, соструганной с лёгких,

опалить стены тюрем и втянуть их пожар

за костяные прутья грудной клетки и в башню

трахеи, на одном дыхании, прежде чем подавишься

кляпом воздуха, загустевшего от

последнего вздоха расстрелянных

и дыхания тёплых стволов и пара

от ещё дымящейся на холодном бетоне крови,

воздуха, в котором твой голос не то раздаётся,

не то разлагается, глотатель шпаг,

холодного оружия, бескровных, но до крови

ранящих гортань скобок, в которых,

как сердце между рёбрами, как рыба в сетях,

трепещет фраза, заикающаяся на одном дыхании

до последнего вздоха

 

 

***

 

«Зайди, но ненадолго», –

из ледяных квартир

предложит втихомолку

никчёмный этот мир.

Мы не толклись при входе,

врывались, как сквозняк.

Мы не толклись при входе,

врывались, как сквозняк.

Мы на минутку, вроде –

казалось бы, пустяк.

Уйти же не выходит,

да и не знаешь, как.

 

Мы храбро замерзаем

на сходке биомасс.

Так рад гостям хозяин,

что стынет кровь у нас.

«Вам хорошо, коллега?» –

нам не хватает слов.

«Вам хорошо, коллега?» –

нам не хватает слов.

Здесь у зимы аптека,

клыки бродячих псов,

наркоз шального снега

и новолунья шов.

 

Открыть бы дверь, без шуток,

в невидимой стене.

Две третьих части суток

в снегу, а треть во сне.

Здесь нами правит нежить

и холод вековой:

все карты побережий

солгали нам с тобой.

Дыхание всё реже

под коркой слюдяной,

и пахнет воздух свежий

морозом и бедой.

 

Нас кто-то в шар стеклянный

со снегом поместил,

тут блёстки над поляной

танцуют, что есть сил.

Мы в королевстве грусти,

мороз зажмёт нам рот –

он вздоха не пропустит,

и выдох не пройдёт.

Мы в королевстве грусти,

мороз зажмёт нам рот –

он вздоха не пропустит,

и выдох не пройдёт.

И выдох не пройдёт.

 

Ян Лебенштейн. Композиция с изваянием и фламинго

Ян Лебенштейн. Композиция с изваянием и фламинго

 

***

 

Антенн и труб сплошная каша,

облитый заревом восток –

всё это с нами, в сердце нашем,

как дыма желтого глоток.

 

Пусть мы на пароходе белом,

но даже тёплые моря

не перебьют, такое дело,

тот горький выхлоп декабря.

 

Пошли нам бриз, морская бездна;

и вздох перехвати

во сне,

давно знакомое нам место,

и жёлтый дым, и чёрный снег.

 

Пошли нам бриз, морская бездна,

а вздох

нам перехватит снег:

мы чётко знаем своё место,

мы чётко знаем своё место

и желтозубый его смех.

 

 

19.12.79: Чистыми руками

 

Пальцы молодого лейтенанта службы безопасности,

который в комиссариате на вокзале перелистывал

извлечённые из моего багажа рисунки Яна Лебенштейна,

то и дело глядя на меня с укоризной,

 

не оставили на бумаге никаких следов.

 

Странно.

 

Не то чтобы я ожидал увидеть следы крови, разводы пота, грязь

или хотя бы жирные пятна, которые, кажется, оставлял на страницах книг

великий вождь и учитель, любивший читать за едой:

работа молодого лейтенанта службы безопасности

чиста,

сам он дипломированный юрист

с навыками личной гигиены, усвоенными

в культурной,

интеллигентной семье.

 

И всё же

естественней было,

если б на наших стихах, дневниках, рисунках, мозгах

эти пытливые потребители современного искусства

оставляли, хотя бы на память,

свой неповторимый (папиллярные линии!) след;

особенно когда они спасают их от неминуемой гибели

одной небрежной фразой:

«Ну ладно,

так и быть,

это можем не конфисковывать».

 

 

29.12.79: Снег III

 

Напрасно ты здесь разлёгся на сантиметр целый –

тебя уберут и вывезут, хоть ты и бледнее мела,

 

и ты уже точно не будешь слоями своих белил

с гордостью намекать, что небом ты послан был

 

сюда, где от тяжкой работы сознание мы теряем,

и стал нашим падшим ангелом-хранителем-вертухаем

 

собьём, как с окурка пепел, мы хлипкую твою спесь

чтоб ты нам глаза не мозолил – мол, вот он я, в белом весь

 

мы с грязью тебя смешаем, гори себе со стыда

к земле тебя приравняем, а к облаку – никогда

 

и ты не посмеешь больше уже никому напеть,

что наша гибель страшнее, чем белая эта смерть

 

 

Ян Лебенштейн – польский художник-сюрреалист, известный своей гротескной визионерской манерой (прим. пер.).

 

Переводы Игоря Белова.

Опубликовано в журнале «Новая Польша».

 

Станислав Баранчак (1946 – 2014)

Польский поэт, переводчик, эссеист. Крупнейший представитель новой волны в польской поэзии 1960-х годов. Видный переводчик с английского, немецкого, русского языков на польский и с польского на немецкий и английский.

 

Leave a Reply