А. А. Лопатин. Родственные души. прототипические черты Д. В. Григоровича и Ф. М. Достоевского в главных героях повести «Слабое сердце»

open-heart

Повесть Ф. М. Достоевского «Слабое сердце» (1848) редко оказывается в сфере интересов исследователей, изучающих раннее творчество писателя. Сложилось устойчивое представление о том, что в этом раннем произведении Достоевского изучено абсолютно всё: и прототипы героев, и суть конфликта, и поэтика. Тем не менее, это далеко не так. Повесть, как это ни парадоксально, до сих пор остается загадкой, не до конца разгаданной,  не до предела исчерпанной.

Самым «незамеченным» исследователями героем этой повести оказался один из главных ее персонажей – Аркадий Иванович Нефедевич. В отличие от другого главного героя повествования Васи Шумкова, которому посвящено отдельное исследование М. С. Альтмана1, принципиально важный образ Нефедевича никогда ранее не привлекал к себе пристального внимания. Никому не удалось до сих пор выявить возможный прототип образа, проследить взаимодействия героев, прояснить не только явную, но и подспудную суть основного конфликта повести. Объяснить такое небрежение трудно. Скорее всего, оно происходило по причинам, близким к идеологическим. Ведь повесть традиционно прочитывалась исключительно как образец «натуральной школы». Шоры социальной проблематики в значительной степени скрывали наличие какого бы то ни было иного содержания в произведении.

Повесть была написана Достоевским уже после того, как наметились его явные расхождения с кружком В. Г. Белинского и Н. А. Некрасова. После восторженных оценок первых его шагов в литературе последовало охлаждение отношений, отчуждение, непонимание. Писателя пытались вогнать в рамки остро идеологического направления русской литературы, поэтому фантазмы и мистика «Двойника» и «Хозяйки» показались «неистовому Виссариону» отходом от магистральной линии отечественной словесности. Достоевский перешел к петрашевцам, затаив обиду. Единственный способ достойно ответить своим коллегам Достоевский видел исключительно в литературе. Повесть «Слабое сердце» оказалась в какой-то мере таким ответом.

Один из главных героев повести Аркадий Иванович носит мало употребительную фамилию Нефедевич, в которой явно ощутима какая-то искусственность происхождения. Какой же смысл могла нести эта фамилия героя? Он – довольно прост. В самой фамилии очевидны две ее составляющие: наличие отрицания, выраженное через приставку ‘Не’, и созвучие коренной основы с именем собственным Феде. Одним словом, самый простой смысл, который сразу же напрашивается и, безусловно, однозначно прочитывается в этой незамысловатой фамилии героя, что он – не Федя. Завершение же ее (– вич) прямо указывает на схожее окончание фамилии друга юности Достоевского – писателя Дмитрия Васильевича Григоровича.

Григорович несколько раз становился прототипом литературных героев. Почти все они отмечены М. С. Альтманом в его работе «Прототипы героев русской литературы XIX – XX вв.». В картотеке Альтмана к этому труду, хранящейся в ОР РНБ, зафиксированы следующие герои, прототипом которых стал Григорович: «Балаклеев. Н. А. Некрасов “Как я велик!”; Боренька. Н. Г. Чернышевский “Новые повести. Рассказы для детей”; “Человек с записной книжкой”. И. И. Панаев “Литературный маскарад накануне нового года”; Федор Гаврилкин. Б. М. Маркевич “Перелом”; Василий Павлович Домбрович. П. Д. Боборыкин “Жертва вечерняя”»2. Однако под именем Нефедевича Альтман вовсе не предполагал никакого Григоровича, да и вообще никакое реальное прототипическое лицо не имел в виду, указав лишь на схожесть имени Аркадий с другим героем Достоевского Аркадием Макаровичем Долгоруким из «Подростка»3. Альтмана навело на эту мысль заключительное описание повести «Слабое сердце»: «Проходя вдоль Невы, Аркадий… И дальше следует видение (что все это исчезнет) (I, 561). Это видение буквально повторяет собственное видение Д[остоевско]го в  “Петербургских сновидениях в стихах и прозе” (статья 1861 г.). См. I, 678. Но что еще интереснее, что это видение снова повторяется в “Подростке” (VIII, 151) и тоже Аркадию Долгорукому»4.

Наличие в главных героях повести прототипических черт как Достоевского, так и Григоровича подтверждается также и самим ее сюжетом, в котором отразились реалии совместной жизни в одной квартире (на углу Владимирской улицы и Графского переулка5) молодых Достоевского и Григоровича, в бытность их первых шагов в литературе. Нет смысла пересказывать здесь всю историю создания «Бедных людей» Достоевского и роли Григоровича в судьбе начинающего писателя. Это – общеизвестные, хрестоматийные факты русской литературы. Однако именно по причине само собой разумеющихся известных аналогий исследователи, может быть, и не замечали героя Аркадия Ивановича Нефедевича, полагая, что в нем всё ясно и ничего не сокрыто от глаз.

Любопытно, что почти зеркальное изображение совместной жизни начинающих писателей, оставил в своем раннем творчестве и Григорович. В то же самое время, что и Достоевский, он пишет и публикует рассказ «Соседка» (1848). В нем также два главных героя – Петр Иванович Ласточкин и Иван Иваныч Воробев. Имена героев, словно бы из череды знакомых персонажей Достоевского, которые носят «птичьи» фамилии (Птицын, Лебедев, Иволгин – в «Идиоте»). Герои этого небольшого рассказа словно списаны с реальных лиц. Натуралистичность изображения, его вещность, законы так называемой натуралистической школы, к которой было справедливо отнесено раннее творчество Григоровича, словно бы во всей красе продемонстрированы в данном произведении. Напомню в двух словах его сюжет: «молодой человек, весьма недурной наружности»6 ищет квартиру для проживания и находит ее в Щербаковом переулке.

Другое дело, как казалось исследователям, второй герой повести – Вася Шумков. Все, кто изучал повесть, обращают внимание, что ему писатель не дает полного имени и почти отказывает в отчестве, называя оное в письме его невесты Лизаньки: «Я вас сама любить готова, Василий Петрович…» (II, 19). С легкой руки М. С. Альтмана прототипом Васи Шумкова безоговорочно считается талантливый писатель трагической судьбы Яков Петрович Бутков. И действительно, трагический конфликт повести почти впрямую повторяет драматические обстоятельства жизни Буткова. Но, как это явственно прочитывается из повествования, оба героя находятся в нерушимом духовном тандеме. И после сумасшествия Васи именно Нефедевич остается один на один с фантомом города, бездушно поглощающим людей. Мало кто задумывался, что повесть писалась задолго до самой смерти Буткова, последовавшей лишь в 1856 году, а, следовательно, Достоевский провидчески предсказывал судьбу писателя (с каторги он даже упрекал своего брата М. М. Достоевского, что Буткову дали одиноким умереть в больнице). Думаю, что это не совсем так, хотя отказать писателю в пророчествах невозможно.

Отрицанием в Нефедевиче какой бы то ни было сопричастности с автором повести – не Федя, т. е. не Федор Достоевский – достигалось частичное перенесение автопортретных черт на другого героя – Васю Шумкова. Иных героев повести, способных зеркально отразить автора – в ней просто нет. Ни Юлиан Мастакович, ни мадам Леру (содержательница шляпного магазина), ни Лизанька Артемьева (невеста Васи), ни ее братец Петенька, ни их старушка мать – не претендуют на автобиографичность. Только один герой повести может быть связан с самим Достоевским. И если Нефедевич – близкий друг, с которым главный герой буквально делит кров (как в свое время Достоевский с Григоровичем), то Вася Шумков – безусловно, alter ego самого писателя.

Особенно очевидной эта связь становится в противопоставлении двух героев. Порыв, страсть, еле сдерживаемый темперамент, эмоции, сибаритство – у Нефедевича. Сдержанность, умение по-настоящему любить, мягкость, мечтательность, трудолюбие, но в то же время неумение рассчитать собственные силы – у Васи Шумкова. Два разных темперамента, два резко отличающихся друг от друга способа строительства себя, отношения к миру. Но более всего в Шумкове отмечается тяжесть несения службы. Как известно, Достоевский после ухода в отставку из военных инженеров долго не мог встроиться в окружающий социум. Григорович же довольно быстро обрел себя (подал в отставку сразу же после окончания училища7), уйдя ненадолго на службу в Дирекцию императорских театров, на сцене которых были даже поставлены две переведенных им пьесы («Наследство», «Шампанское и опиум»), тогда же на ипподроме Сулье, что находился на Измайловском плацу, произошло его знаменательное знакомство с Некрасовым. Григорович несколько опережал Достоевского в умении находить себе окружение, входить в интеллектуальный круг легко и свободно. Однако Достоевский оказался усидчивей и не разменивался по мелочам (перевел роман О. де Бальзака «Евгения Гранде»), долго вынашивал в себе замысел «Бедных людей», мучительно писал свой роман. Его путь в литературу был не столь безоблачен, как у Григоровича, хотя вначале полон надежд. Но именно Григорович чутко уловил необычность дарования молодого Достоевского и помог другу в том, что называется сегодня PR-ом. И усилия Григоровича не пропали даром. Некрасов пророчески возгласил тогда: «Новый Гоголь явился!»

Почти идиллическое существование героев повести в самом ее начале несколько повторяет ощущения как Достоевского, так и Григоровича в их позднейших оценках своих первых шагов на литературном поприще. Действительно, встреча двух будущих писателей оказалась счастливой, будучи одновременно и случайной, и не случайной. Обоим настоятельно требовалось найти друга, «родственную душу». Почти дословно совпадают некоторые, казалось бы, незначительные детали быта, как в повести, так и в воспоминаниях.

К примеру, в мемуарах Григоровича отмечается: «В течение этого времени я чаще и чаще виделся с Достоевским. Кончилось тем, что мы согласились жить вместе, каждый на свой счет…  По тогдашнему времени, денег этих было бы за глаза для двух молодых людей; но деньги у нас не держались и расходились обыкновенно в первые две недели; остальные две недели часто приходилось продовольствоваться булками и ячменным кофеем, который тут же подле покупали мы в доме Фридерикса. …Прислуги у нас не было, самовар ставили мы сами, за булками и другими припасами также отправлялись сами»8. В повести у героев имеется прислуга – Мавра. Но чаще всего жильцы хлопочут о себе сами. «Я сам самовар поставлю. Впервой, что ли, мне?» – спрашивает Аркадий Иванович друга, стремясь создать ему комфорт для работы. «Аркадий Иванович побежал в кухню и пустился хлопотать с самоваром. Вася покамест писал, Аркадий Иванович оделся и сбегал сверх того в булочную, затем чтоб Вася мог вполне подкрепить себя на ночь. Через четверть часа самовар стоял на столе» (II, 31).

Жизнь столкнула Достоевского и Григоровича на какой-то короткий миг, но он был чрезвычайно важен для роста обоих, как стартовый рывок в большом и долгом пути, особенно для Григоровича, несколько дней не дожившего до начала ХХ века. В повести мы наблюдаем ровно такую же ситуацию. Герои обретают себя, они встраиваются в жизнь, в окружающий духовный ландшафт. Нефедевич – внешне спокоен, ему даруется возможность, словно со стороны наблюдать процесс метаний главного героя. Такой же, или примерно такой же, оказалась миссия Григоровича и в судьбе Достоевского. Он подтолкнул известные события, но не вызывал их, не провоцировал, так как ему это было тогда совершенно не под силу. Он лишь увидел то, что оказалось очевидным для всех. Так же и Нефедевич всячески поддерживает друга, стремится помочь ему, а в самый критический момент идет просить за Васю Шумкова у Юлиана Мастаковича, но делает это слишком поздно, когда оказывается ясным, что «слабое сердце» не выдержало. Фатум, Рок становится неизбежной данностью судьбы героя внешне более слабого, не умеющего сопротивляться и от того погибающего на пороге своего счастья. На судьбу Васи Шумкова, таким образом, явственно проецируется судьба самого Достоевского, сосланного вскоре на каторгу и выключенного из отечественного литературного процесса на целое десятилетие.

Но не через десятилетие, после возвращения с каторги, а именно на пороге своей бурной литературной жизни, после невиданного успеха «Бедных людей», Достоевский продолжает всё, начатое им в своем первом романе и продолженное (как он считает) в «Двойнике», где в рамках гоголевской традиции начинают вырабатываться сугубо индивидуальные приемы уникальной поэтики. Начинает и… продолжает. Повесть «Слабое сердце» – не исключение в этом смысле, а лишь подтверждение того, что любая художественная идея писателя воплощается им в сложнейшей литературной форме, соединяющей как лежащее на поверхности внешнее содержание, так и потаённый смысл, заложенный в многослойном пласте конкретного литературного произведения.

Так, о чем же написано «Слабое сердце»? Неужели лишь о том, что человек может умереть от счастья или не перенести испытание им? Прогрессивная критика тех лет уловила лишь внешнюю суть конфликта и, как ей и было свойственно тогда, отнесла главного героя повести к числу жертв и типов действительности, а выражение «слабое сердце» сделала нарицательной формулой несчастной судьбы «маленького человека», незаметного современника, обозначающей «героев» тихой жизни, оставшихся на обочине, предтечей «униженных и оскорбленных».

Но в повести всё обстоит гораздо сложнее. От глаз исследователей, безусловно, не ушла схожесть мотивов и конфликта «Слабого сердца» с «Записками сумасшедшего» и «Шинелью» Н. В. Гоголя. Вася Шумков, Аксентий Иванович Поприщин и Акакий Акакиевич Башмачкин – словно родные братья и не только потому, что по профессии они писари-калиграфы. Но если гоголевские герои погибают от оскорбленных чувств, от осознания трагической недовоплощенности своей мечты, то герой Достоевского не выдерживает как раз оттого, что мечта так счастливо реализуется у него на глазах. Герой оказывается не готов к этим испытаниям, его «слабое сердце» не выдерживает. Ситуации  «маленьких героев» Гоголя и Достоевского – зеркально противоположны.

Традиционно считавшемуся прототипом Васи Шумкова писателю Буткову, кстати, без всякого сомнения, не было свойственно быть или казаться счастливым. Всё говорило в нем как раз об обратном. Впавший почти в рабскую зависимость от издателя «Отечественных записок» А. А. Краевского, талантливый и полунищий писатель, преследуемый долгами и боязнью быть забритым в солдаты, – этот человек с подобным набором комплексов, просто по определению, не мог быть абсолютно счастливым (что и подтверждают многие современники). Тем более, не мог он и сойти с ума, а уж и подавно – умереть от счастья.

Прототипичность – вовсе не означает зеркального повторения судьбы реального лица в оболочке литературного героя. К примеру, писатель наделяет некоторыми явными автобиографическими чертами даже Аркадия Ивановича Нефедевича. В гостях у невесты Вася Шумков, представляя своего друга, напоминает: «Нужно признаться, что он был неловок с женщинами, даже очень неловок, даже однажды случилось, что… Но это потом» (II, 26)9. Однако, в целом, именно Васе Шумкову Достоевский передает свои личные переживания первого литературного успеха. В этом случае кажутся еще более обоснованными самые начальные фразы повести, в которых ведется скрытая полемика с «натуральной школой» и идеями Белинского: «…Было бы необходимо предварительно объяснить и описать и чин, и лета, и звание, и должность, и, наконец, даже характеры действующих лиц 10; а так как много таких писателей, которые именно так начинают, то автор предлагаемой повести, единственно для того чтоб не походить на них (то есть, как скажут, может быть, некоторые, вследствие неограниченного своего самолюбия11), решается начать прямо с действия. Кончив такое предисловие, он начинает» (II, 16). Здесь ключевые слова – «характеры действующих лиц» и «начать прямо с действия». Совершенно очевидна прямая театральная природа этих выражений и вообще всей предварительной литературной ремарки автора (так свойственной, кстати, Гоголю-драматургу), предупреждающего читателя об ином методе повествования, построенного не на описании, а на действенной интриге. Вспомним, что Достоевский до своего литературного дебюта пробовал себя и в написании драм («Мария Стюарт», «Борис Годунов», «Жид Янкель»). И действительно, в повести нет подробных описательных картин, за исключением ее финала, что, впрочем, не исключает наличие многочисленных деталей, рассыпанных повсюду. Но детали – это не описание чина, возраста, звания и должности героев (как предупреждает автор), и они являются неожиданно и повсюду, но чаще всего в разговорах, репликах, диалогах, т. е. почти как в драме, где действие происходит, а не описывается, характеры действующих лиц динамично раскрываются в их взаимодействии и столкновении. Деталям при этом придается особое значение.

Эти детали, собственно,  и составляют тот набор опознавательных знаков поэтики, при помощи которых только и возможно альтернативное прочтение содержания повести «Слабое сердце». Они-то и обнаруживают черты иного наполнения текста, указывая на очень близкую действительность.

Так, например, вся история покупки чепчика для Лизаньки выглядит именно таким набором скрытых деталей, за которыми таятся тонкости и частные подробности реальной жизни, окрашенные явно, словно нарочно в суетливо-комические тона. Герои повести живут на Петербургской стороне, невеста Васи Шумкова – в Коломне. Направляясь к ней, друзья неожиданно сворачивают на Вознесенский проспект и держат путь к мадам Леру в шляпный магазин. Далее идет довольно большая сцена покупки чепчика, которая обычно приводит в недоумение всех исследователей раннего творчества Достоевского своей явной нарочитостью и кажущейся бессмысленностью. Действие происходит под новый год, Рождество, что, кстати, относит повесть к разряду так называемых «святочных» повествований, близких к диккенсовской традиции. Новогодний подарок Васи Шумкова явно несовременен, ведь чепцы во времена Достоевского уже давно вышли из моды и были принадлежностью женского туалета только дам в возрасте.

Стало быть, покупкой чепчика подчеркивается причастность юной героини к карамзинской «бедной Лизе», к ушедшей эпохе сентиментализма, началу раскрепощения женщины. Вспомним, что в письмах Макара Девушкина и Вареньки Доброселовой в «Бедных людях» также уделено много внимания обсуждению разных деталей девичьего гардероба. И тут совершенно неожиданным примером этой неубывающей эпохи чувствительности и силы женского характера может служить переписка В. П. Тургеневой (Лутовиновой) со своим сыном И. С. Тургеневым. Во многих письмах 1843 года она неоднократно напоминает молодому Тургеневу (а заодно и его старшему брату Николаю Сергеевичу) о настоятельном желании иметь новый чепец. Это становится предметом долгих и подробных обсуждений, и о чепце упоминается чуть ли не в каждом письме. Вот – несколько цитат из писем матери Тургенева: «1843-го года 21-го мая … Еще пришлите мне прехорошеньких два чепчика, с лентами очень вкусными и модными, только не розовыми 12. Я бы желала белую шляпку, ежели достанет денег. Но! – только не у Гелерме шляпка; ее шляпки желтовато- или сально-белые. Только, ради Бога, не убычтесь вы очень, т. е., без шляпки я могу обойтись. А чепцы… Чепцы прехорошенькие должны быть, но! – не блондовые, а тюлевые, и без цветов, а только с хорошими, не розовыми, лентами. Да пожалуйста, не так пришлите, как устрицы и конфекты, – вам полюбилось мне посылать на словах, не на деле посылки»; «1843-го года 16-го июня. С. Спасское…Брат пишет к тебе о присылке мне чепцов и шляпки. Но! – шляпку я давно уже отменила. Лучше вместо шляпки нарядный чепец лишний. Это, признаюсь, очень нужно, а шляпка совсем не нужна. Потом, – картинки мод, журнал et voila…»; «1843-го года 19-го июня. С. Спасское…Как-то ты исполнишь мою комиссию насчет чепцов? Пожалуйста, Ваничка, займись моею головой. Совершенно пуста и снаружи и внутри. Т. е. на голове нет убору, а в голове ни новостей, ни в каком роде, ни литература, ни музыка. Я перечитываю Мольера… Пришли чепцы… Чепцы и журналы модные. Побойся Бога: давно прошу и все надеюсь, – а то бы из Москвы получила бы новинку. Пожалуйста… Пожалуйста… Опять о чепцах. Я уже знаю, какой ты безпечный, а Гелерме какая мешковатая. Но ее ждать не надо. Пришли чепцы, ради Бога, Шереметьева приехала сюда, а на мне будут чепцы прошлогодние. Какой срам»13.

Деталь дамского туалета свершившейся эпохи неожиданно проясняет временно́е художественное пространство одной из ключевых сцен повести. Аркадий Иванович Нефедевич и Вася Шумков покупают не просто девичий чепец, важную деталь женского гардероба екатерининской или павловской эпохи, а примеривают к жизни идеалы сентиментализма, минувшей поры Просвещения. И оказывается, что фасон чепца вовсе не устарел. Вася Шумков восклицает: «Чепчик, душечка, чепчик; сегодня я видел такой чепчоночек миленький: я спрашивал фасон, говорят, Manon Lescaut14 называется – чудо! Ленты серизовые15, и если недорого… Аркаша, да хоть бы и дорого!…» (II, 23). Не удерживается от естественных восторгов по поводу купленного, а затем подаренного Лизаньке чепчика, и сам автор: «Ах, боже мой, да где же вы найдете чепчик лучше?.. Где же вы сыщите лучше?.. Ну, посмотрите сами, господа, посмотрите, что может быть лучше этого амурчика-чепчика!.. Вы уж извините, господа, я всё об этом чепчике: тюлевый, легонький, широкая серизовая лента, покрытая кружевом, идет между тульею и рюшем и сзади две ленты, широкие, длинные; они будут падать немного ниже затылка, на шею… Нужно только и весь чепчик немного надеть на затылок; ну, посмотрите!..» (II, 27).

Манера выражений Васи Шумкова, автора и матери Тургенева – одна и та же. Что это? Точнейшая стилизация под сентиментализм? Или же отраженная реальность? Типологическое совпадение? Особой близости с Тургеневым у Достоевского, как известно, не было с самого начала их знакомства и до конца жизни. Но всегда присутствовал живой интерес друг к другу. Конечно, частные письма семьи Тургеневых не могли быть тогда известны окружающим, но устные рассказы об отношениях братьев Тургеневых с их неординарной матерью, вполне возможно, становились предметом живейших обсуждений окружающих. Через кого же Достоевский мог узнать об этом бытовом, но очень колоритном и характерном факте? Это мог быть только реальный Не-Федевич, «родственная душа» – Григорович… А он познакомился, кстати, с семьей Тургеневых еще до совместного «квартирования» с Достоевским. Познакомился и стал «конфидентом» в этой семье.

В воспоминаниях Григоровича несколько раз упоминается мать Тургенева. Ему были известны и такие частные детали из жизни рода Тургеневых, которые могли быть предметом обсуждений только в узком семейном кругу. Так, в 1855 году Григорович с А. В. Дружининым и В. П. Боткиным совершили поездку в деревню Спасское-Лутовиново. Друзья радовались (?!) за Тургенева, «его избавлению из-под сурового гнета родительницы16» (Варвара Петровна умерла пятью годами ранее – в 1850-м). Но ее личность продолжала привлекать к себе внимание. Это был очень сильный характер, женщина огромной воли и невероятного жизнелюбия. Даже после ее кончины в кругу друзей продолжали цитировать ее мудрые слова. Одну из таких цитат и приводит Григорович: «Он и его брат17 оправдывали предсказание матери, говорившей им обоим: “Жаль мне вас; вы не будете счастливы, вы оба однолюбцы”, то есть будете всю жизнь привязаны к одной женщине»18.

Григорович с первых шагов на литературном поприще был известен как человек неравнодушный и даже чрезмерно внимательный к разнообразным окололитературным слухам. Именно такое впечатление оставляет начинающий писатель у А. Я. Панаевой (Головачевой), которая в связи с напряженными отношениями некрасовского кружка и молодого Достоевского писала следующее: «Приятель Достоевского, как говорят, из любви к искусству, передавал всем, кто о ком что сказал. Достоевский заподозрил всех в зависти к его таланту и почти в каждом слове, сказанном без всякого умысла, находил, что желают умалить его произведение, нанести ему обиду»19. Можно предположить, что именно от Григоровича Достоевский и мог услышать частную историю покупки (а вернее, долгой проволочки с покупкой) братьями Тургеневыми пресловутого чепца для своей матушки. Другой версии и иного объяснения отголосков этой истории, попавшей в повесть «Слабое сердце», просто невозможно себе представить.

Действительно, Григорович был не чужд посудачить обо всех, а особенно он любил делиться с друзьями, в коих тогда Достоевский и состоял. Панаева на сей счет, писала следующее: «Григорович говорил как француз и к тому же обладал талантом комически рассказывать разные бывалые и небывалые сцены о каждом своем знакомом»20. Именно комизм ситуации с покупкой чепца для Лизаньки Артемьевой двумя неразлучными друзьями и возникает подспудно из всей этой сцены, несмотря на общее чувствительное ее восприятие и явную литературную (или окололитературную) подкладку. Достоевский словно возвращает «должок» Тургеневу, который более всех изощрялся в невольных колкостях в кружке Белинского–Некрасова по отношению к автору «Бедных людей».

Впрочем, в самом начале повести обращает на себя внимание следующий диалог Васи Шумкова и Аркадия Ивановича Нефедевича:

  • Так вот нет же, не пущу, пока не расскажешь!
  • Аркаша, Аркаша! да понимаешь ли ты, что ведь нельзя, никак невозможно! – кричал слабосильный Вася, выбиваясь из крепких лап своего неприятеля, – ведь такие материи!..
  • Какие материи?
  • Да такие, что вот о которых начнешь рассказывать в таком положении, так теряешь достоинство; никак нельзя; выйдет смешно – а тут дело совсем не смешное, а важное.
  • И ну его, к важному! вот еще выдумал! Ты мне рассказывай так, чтоб я смеяться хотел, вот как рассказывай; а важного я не хочу… (II, 17).

Диалог является своеобразным продолжением той развернутой литературной программы, которая прямо заявляется Достоевским в самых начальных строках повести. Но если там открыто декларируется действенность «письма», то здесь на первый план выводится различие в самих задачах писательства. Два героя фактически спорят о предназначении литературы. Один (Вася Шумков) стремится к серьезности задачи, даже если она достигается писателем в оболочке смешного, комичного (гоголевский путь), другой (Аркадий Иванович Нефедевич) на первое место в «рассказывании» все-таки ставит развлекательность, за которой не всегда возникает жизнь. Таково литературное credo двух друзей, таков путь и двух писателей – Достоевского и Григоровича. Весь дальнейший диалог друзей имеет явную литературно-полемическую подкладку, а такие фразы, как – «Аркаша, ей-богу, не остро, совсем не остро!», «ты понимаешь, Аркаша, …ведь это было в комическом виде» (II, 18), несут печать идейного спора приверженцев двух позиций и даже направлений в современной им литературе.

Несмотря на глубокие противоречия, возникшие у Достоевского с кружком Белинского и Некрасова, желание идти самостоятельной дорогой в литературе, писатель не порывает всех связей с магистральными путями отечественной словесности. Примерно такое же двоякое, амбивалентное значение можно придать и важнейшей в повести метафоре, когда Вася Шумков, стремясь «ускорить перо», т. е. убыстрить процесс работы, «водит по бумаге сухим пером, перевертывает совсем белые страницы и спешит, спешит наполнить бумагу, как будто он делает отличнейшим и успешнейшим образом дело!» (II, 43). Эта, ставшая в сознании Васи Шумкова навязчивая мысль об «ускорении пера», впервые возникает у Нефедевича. Он словно невзначай подбрасывает ее другу, предлагая пожертвовать прописями ради быстрейшего завершения труда: «Не унывай, Вася, полно, – прервал Аркадий, – да я видывал, что ты и гораздо больше в меньший срок писывал … чего тебе! у тебя просто талант! В крайнем случае можно даже ускорить перо: ведь не литографировать же на прописи будут. Успеешь!» (II, 30). Совершенно очевидно, что здесь обыгрываются все те же две принципиально различные «мето́ды» словесного творчества, где важнее становится беглый взгляд на действительность, а не глубокое осмысление жизни.

В связи с этим примечательна одна весьма важная деталь в воспоминаниях П. В. Анненкова, обратившего особое внимание на следующую реакцию Белинского, внимательно слушавшего чтение «Двойника»: «Он беспрестанно обращал внимание Достоевского на необходимость набить руку (А. Л. – курсив Анненкова), что называется в литературном деле, приобрести способность легкой передачи своих мыслей»21. Достоевский в повести «Слабое сердце» яростно полемизирует с таким взглядом, такой точкой зрения на литературное творчество. Он ставит судьбу художника гораздо выше групповщины любой «школы», натуральной или какой-либо другой, выше даже самых технически безупречных навыков профессионалов, делает «слабое сердце» беззащитного художника важнее «сильного характера» умелого ремесленника. Для Васи Шумкова, истинного творца, невозможно писать «скоро» и неразборчиво. Его задача как раз диаметрально противоположна той, к которой призывает Нефедевич. Медленная, обдуманная вязь, художественно безупречная, которую не стыдно было бы и литографировать. Именно из этой метафоры, годы спустя, вырастет важнейшая деталь образа Льва Николаевича Мышкина – каллиграфическое чутье героя, его явный талант, так поразивший генерала Епанчина.

Эйфория влюбленности героя в Лизу Артемьеву, а в тексте повести о ней в финале прямо говорится: «Ах, бедная Лиза!» (II , 47), сопоставима лишь с реальными событиями из жизни самого Достоевского времени ошеломившего его успеха, последовавшего после публикации «Бедных людей» и дальнейшей трагической судьбы писателя. Одной лишь этой фразой о бедной Лизе автор подводит к литературной праоснове развиваемого им трагического сюжета и завершает его. Последняя мысль героя – о Лизе, о ее несчастной судьбе. Он передает Нефедевичу завернутый в бумажку локон волос с ее головы. А в коротком послесловии к повести автор опять заводит речь о Лизе, которую через два года после всех событий Нефедевич встретил в церкви. «Она была уже замужем; за нею шла мамка с грудным ребенком. Они поздоровались и долгое время избегали разговора о старом. Лиза сказала, что она, слава богу, счастлива, что она не бедна, что муж ее добрый человек, которого она любит… Но вдруг, среди речи, глаза ее наполнились слезами, голос упал, она отвернулась и склонилась на церковный помост, чтобы скрыть от людей свое горе…» (II, 48). По внутреннему трагизму эта сцена сравнима только с посещением могилы Вырина его дочерью в «Станционном смотрителе» А. С. Пушкина.

Повесть Достоевского «Слабое сердце», таким образом, не была и не могла быть чистейшим образцом «натуральной школы». Через прототипическую и типологическую канву произведения, через его легко узнаваемых героев, «родственные души» которых одновременно близки и далеки друг другу, через явную и подспудную суть конфликта, через поэтическую символику образов явственно проглядывала четкая позиция становящегося все более и более уверенным в себе Художника. Повесть еще не была той «пробой пера», какой позднее станет роман «Идиот», но и в ней уже намечается явное расширение художественных задач, приемов, поэтических способов письма. После «Двойника» Достоевский, не сдавая позиций, доказывал возможность соединения самой глубинной психологии с поэтическим ощущением мира. Он не отделял одно от другого, не сглаживал углы противоречий, а именно реалистически выстраивал такую картину мира, в которой жизнь «важнее самых фантастических вымыслов».

 

  1. Альтман М. С. Из арсенала имен и прототипов литературных героев Достоевского. // Ф. М. Достоевский и его время. Л., 1971. СС. 196–216. []
  2. ОР РНБ. Фонд Альтмана М. С. Прототипы героев русской литературы XIX – XX вв. Картотека Часть 1. (Абаза – Дюма). [1950-е – 1970-е гг.]. ЛЛ. 777–781. []
  3. Там же. Альтман М. С. Имена героев Достоевского. Принципы выбора имен. Список героев Достоевского. Картотека. Б. Д. Л. 812. []
  4. Там же. []
  5. Кстати, за три года до того времени, когда Достоевский и Григорович поселились в Графском переулке, в нем жил и И. С. Тургенев (с апреля 1842 по февраль 1843 года), но только на углу Шестилавочной и Графского переулка, в доме Касовской. В одном из писем братьям Алексею и Александру Бакуниным он красочно описывает свое житье-бытье: «Брат мне отвел прекрасную комнату с камином и тремя, заметьте – тремя волтеровскими креслами: а сколько подушек – уму непостижимо. Мы живем на уединенной улице – шуму не слышно ни в какое время дня – брата почти не бывает дома; я пью утром славный чай – с прекрасными кренделями – из больших чудесных английских чашек; у меня есть и лампа на столе. Словом, я блаженствую и с трепетным, тайным, восторженным удовольствием наслаждаюсь уединеньем – и работаю – много работаю» (Тургенев И. С. Полное собрание сочинение и писем в 30-ти томах. Письма. Т. 1. 1831–1849. М., 1982. С. 192). Эти факты любопытны теми разительными отличиями, которые с самого начала обнаружились в быту двух, ставших вскоре известными, писателей. []
  6. Полное собрание сочинений Дм. Вас. Григоровича. Т. 1. Повести, рассказы и очерки. 1843–1849 гг. СПб., 1890. С. 27. []
  7. Его уход в отставку связан с великим князем Михаилом Павловичем, которому Григорович не отдал чести, как было положено для всех учеников, скрылся от преследований его адъютантов, но затем за приход с повинной прощен. У Достоевского, как известно, история отставки так же связана с императорской фамилией, что могло объединить и еще более сблизить двух молодых выпускников Инженерного училища. []
  8. Григорович Д. В. Литературные воспоминания. М.: Л., 1961. С. 86. []
  9. Имеется в виду вполне реальный случай, когда Достоевский упал в обморок, общаясь с одной светской дамой (С. А. Толстой, вдовой А. К. Толстого, хозяйкой известного литературного салона, который Достоевский особенно активно посещал в 1870-е годы), что стало поводом для колкостей в его адрес в литературных кругах. []
  10. Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, в тексте Достоевского курсив мой. []
  11. О нездоровом самолюбии Достоевского заговорили в кружке Белинского сразу же после успеха «Бедных людей». []
  12. Здесь и далее в отрывках писем В. П. Тургеневой (Лутовиновой) к И. С. Тургеневу – курсив мой. []
  13. ОР РНБ. Ф. 795 И. С. Тургенева. № 99. Письма В. П. Тургеневой (Лутовиновой) сыну И. С. Тургеневу. ЛЛ. 285, 306, 308, 309–310. []
  14. Фасон чепца «Манон Леско» впрямую указывает на ассоциации из XVIII века. []
  15. Т. е. вишневого цвета. Заметим, что личико Лизы Артемьевой Вася Шумков сравнивает именно с вишенкой. []
  16. Григорович Д. В. Указ. соч. С. 137. []
  17. Речь идет о брате Тургенева – Николае Сергеевиче. []
  18. Григорович Д. В. Указ. соч. С. 155. []
  19. Панаева (Головачева) А. Я. Воспоминания. М., 1972. С. 143. В сноске примечаний к этому месту Н. М. Фортунатов указывает: «Намек на Д. В. Григоровича, который жил в то время в одной квартире с Достоевским» (С. 419). []
  20. Там же. С. 224. []
  21. Анненков П. В. Из «замечательного десятилетия» / Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. М. 1964. Т. 1. С. 138. []

Leave a Reply